Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Вы, значит, считаете, что, когда на нас напала фашистская Германия, нам надо было смирять гордыню, власяницу носить и оккупантов встречать хлебом-солью?..

И некогда легкомысленная стрекоза с кружевным веером грустила. Даже ее история сделала философом:

– Ах, какой душка был тот гусар! Куда там нынешним – сплошное вырождение! Да только сгинул он под Бородином…

…Легкомысленных и занудливых танцоров одинаково теснили и толкали то Ленин со товарищи, бесцельно таскавшие свое бревно по музею туда-сюда, то древнерусские охальные скоморохи со свирелями, с волынками и с медведем на сворке, то коронационная процессия Николая II, то надутые чиновники мэрии, перед которыми раскатывали ковры деловитые шестерки.

Затевался этот содом с тайным умыслом: на халяву получить консультации, как же все-таки быть с Чтоделатьландией. Можно ее как-то цивилизовать и наладить или пора закрыть на переучет и упразднить втихаря?

Но историческая элита могла только отважно сражаться да упоительно повесничать. Путного слова же от нее так и не удалось добиться.

– Да если бы мы знали, куда идти, разве мы допустили бы революцию в семнадцатом? – оправдывались сенаторы и помазанники Божьи.

В совсем уж темном углу притулились на скромном чаепитии жены декабристов. К ним на пресс-конференцию высадили десантом девочек-подростков из лицея с гуманитарным уклоном. Преподаватель их, костлявый, нелепый, с плохо вымытыми, клочьями седеющими волосами и в поношенном вязаном жилете ромбиками, сверкал залапанными очками с дужкой на лейкопластыре и строго бдил, чтобы окружающая мужская шатия не пускала слюни вокруг Лолит.

Декабристки пытались рассказать о своей жизни. Но молодежь это не интересовало. Ей не терпелось высказаться самой:

– Я нахожу, что это идиотизм – ехать за мужем в Сибирь да еще лобызать его кандалы в благодарность за то, что он мне жизнь сломал. Где логика?

– А на что вы хотели бы потратить себя, если не на любовь? – тихо спросила страшно постаревшая Полина Гебль-Анненкова. Еще бы, француженка да в пятидесятиградусные морозы. В острожной церкви венчание – только на это время и сняли цепи с жениха. Восемнадцать детей родила и лишь шестеро выжили.

– Конечно, на карьеру, – ответствовала девушка в безупречном английском костюме, мечта ревнителя дресс-кода. – Как можно быть чьей-то тенью? Я имею право на собственную самореализацию!

Взгляд у девушки был как холостой выстрел.

Молодежь искала смысл жизни. Но история уже дала ответы на эти вопросы:

– Батюшка мой стал премьер-министром, да тут грянула революция… Стоило на карьеру эту жизнь гробить! – на ходу бросила фразу вальсирующая с кем-то дама.

…И вновь в музейном саду развернулась несусветица: осень как есть, проливные дожди без конца и без края, желтый бред обрываемых стервенелыми ветрами листьев.

– А я хотела бы просто радоваться жизни! – возгласила отроковица в блестках: и платье, и губы, и платформы туфелек переливались огнями, как рождественская елка. И вся девочка была, как новогодняя побрякушечка, сверкучая, мимолетная. – Выйти замуж за бизнесмена, ну там дом на Рублевке, мазерати, яхта, круиз вокруг света. Мы ведь для этого приходим в сей мир, для радости! Да все о благополучии мечтают, и вы тоже!

…Новая порция танцоров прогарцевала мимо, болтая без передышки:

– Накопил я немало, – хвастался брюнетке красавец Алексашка Меньшиков. – Принадлежало мне девять городов, девяносто тысяч душ крепостных, девять миллионов в зарубежных банках (это при том, что на пятнадцать копеек можно было теленка купить, а за рубль – дом в деревне), бриллиантов на целый миллион, сто пять пудов золотой посуды. А потом арестовали меня, все добро отняли, в одном кафтане сослали в Березов вместе с семьей, с дочерью, которую собирался я выдать замуж за императора Петра II. Там дочь моя обожаемая и умерла. И понял я, все материальное – суета сует…

…И снова зима лихолетила в садике: иней перехрусталил деревья, воздух оделся в кружевные жабо-манжеты снежинок, словно галантный елизаветинский кавалер.

– Я бы тоже не поехала за декабристами в Тмутаракань какую-то. Они же на власть законную покусились, переворот задумали, а мы знаем, чем это закончилось в 1917 году и чем вообще свержение законной власти заканчивается: недавняя история дарит свои страшные примеры. Декабристы – убийцы, преступники, а жены, им сочувствующие, стали их соучастниками, – влезла девочка-дюймовочка с беленькими волосиками и в бифокальных очках, превосходящих по тяжести ее живой вес. Видно, что отличница.

Но ответом на эти рассуждения девочки-вундеркинда стали восторженные воспоминания Салтычихи:

– Девки мои дворовые сами виноваты – нечисто белье мыли и полами манкировали, – убеждала партнера разгоряченная мазуркой помещица. Взгляд у нее был такой, как будто ее всю через глаза вывернули наизнанку. – Пришлось поучить – мерзавок побила поленом, выпорола по-матерински после того, как раскаленными щипцами их прижигала. Преставились от этого сто тридцать восемь лентяек. Ну, квелые оказались. Так на все воля Божья!

Дюймовочка в бифокальных очках слегка сбилась. Наверное, ей пришло в голову, что неизвестно все-таки, то ли декабристы убийцы, то ли спасители народа от салтычих многочисленных.

– И своих детей вы бросили, маленьких совсем, помчались за мужьями-сумасбродами. А дети-то без пригляда умерли! Вы в детоубийц превратились! – не сдавалась вундеркиндша.

– Однажды к древнегреческому философу во время научного спора пришли с сообщением о гибели сына. Ученый помолчал, а потом сказал: «Я всегда знал, что породил смертного». И продолжил дискуссию, – вмешался, наконец, преподаватель девушек.

…А за окном словно разрезвился апрель: мелькали то солнце, то пасмурь, то смех, то слезы. Будто кто-то фокусы показывал, выдергивая из цилиндра поочередно ленты, пауков, цветы, шипящую кобру. Или как если бы у разноглазого человека случился нервный тик, и уникум замигал бы иногда черным, а временами голубым.

– Нет, это все слишком по-детсадовски, – вонзилась в обмен мнениями красотка, вылитая фарфоровая статуэтка, но в косухе, в берцах, в заклепках и в цепях. – Здесь дело принципа. По-моему, наша страна так ужасно, убого, нищенски живет из-за таких, как вы! Это вы со своим альтруизмом оголтелым приучили людей собой жертвовать. Простаки повелись, поверили. А тут и подоспели шустрые и хитрые, которые сели жертвователям на шею и стали погонять, покрикивая: «Еще, еще давай, нам твоих жертв мало!» Философия самопожертвования порочна. Она окружающих портит. Она приучает разных проходимцев пользоваться добротой людей, как дойной коровой!

– Но ведь современный мир создан подвижниками и теми, кто не жалел себя за други своя, – пыталась вставить Трубецкая, сидевшая в инвалидном кресле на колесах и раздираемая кашлем: у нее был рак легких. Та самая княгиня, которую пугали, что ее в Сибирь за мужем погонят в каторжанских кандалах по этапу пешком сотни верст в