Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Да, и каков этот мир! В нем же жить невозможно: войны, зверства, жадность! – вскричала девица в косухе. – История и сама жизнь не богадельня. Чем меньше нам делают незаслуженных подарков благотворители, тем человек вынужден быть сильнее и трудолюбивее. А если народ, как ваши муженьки, приучится, что его проблемы доброхоты языками вылизывают, это будет не народ, а паразит. И это уже не история, а садомазохизм. Ты, папа, хотел бы, чтобы я поехала за каким-то придурком в Сибирь? – дернулась девица в мою сторону. Ибо признаюсь: сия продвинутая особа – моя дочь.

Пришлось отвечать честно.

– Не пустил бы.

– Не пускали, – вздохнула Волконская. – Отец проклясть обещал. Мать запретила мне ей писать. Ребенка отняли. Все равно уехала.

– И вы ни секунды не пожалели о сделанном? – вцепилась в Марию Николаевну моя дочура.

Волконская молчала. Угрюмое лицо ее с тяжелым неприятным взглядом, как у законченного мизантропа, могло сойти за ответ.

– Я на декабристок молиться готов, – вмешался я. – Но дочь не отпустил бы. Все, что угодно, только чтобы наши дети не сжигали себя на жертвенниках, чтобы отпрыски просто были счастливы. Довольно того, что я всего себя отдал своей стране, вернулся контуженный.

Так я всегда думал. До сегодняшнего дня.

Но вот сейчас послушал собственное чадо, как оно поет оду эгоизму, и понял: я вырастил чудовище.

Или моя кровь все же права? Устами младенца глаголет истина?..

Не знаю, в чем правда. Запутался.

В девятнадцатом веке и аристократы, и крестьяне жили по принципу самопожертвования. А у нас ни бояре, ни народ. Так ведь теперь все существуют гораздо легче и комфортнее, чем двести лет тому назад.

Что случилось? Как могла история так протухнуть?

– Приучая детей к альтруизму, вы отправляете их на убой, – надсаживалась доча, – делаете их гарантированной добычей обманщиков и манипуляторов, создателей финансовых пирамид, черных риелторов, искателей пушечного мяса. Вы плодите обреченных агнцев. Что их ждет?..

– «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится… не ищет своего, не раздражается… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит», – едва слышно прошептала Ентальцева, цитируя апостола Павла.

Лицо ее было по-русски мягким, нежным, простым. А ведь ей досталось, пожалуй, горше всех: в первый раз вышла замуж за игрока, который все проматывал и опустился до шулерства. Кое-как развелась с ним, и тоже ценой потери дочери. Обвенчалась с Ентальцевым, настоящим букой, старше Александры Васильевны, далеко не красавцем. Его сослали в Сибирь, как и других декабристов. Поехала за ним. А он при всех, не стесняясь, стал изменять жене с ее служанкой. Потом вовсе сошел с ума. И Ентальцева до самой смерти за мужем ухаживала.

– Я же говорила: дурдом! – подвела итог моя дочь. – Исповедовать такие идеи сегодня – самоубийство, вы в глаза реальности-то взгляните, блаженные! Мой тренер по боевым искусствам учит: никого не пускай за спину, никому не верь, будь всегда начеку, ты в мире одна против всех! Только так можно выжить. Мир – это бассейн с акулами, а вы призываете с ними целоваться? Вы хоть понимаете, сколько вы жизней уже сломали и еще сломаете своими проповедями?

– Вот чему вы тут мою дочь учите? – ворвался префект в тет-а-тет поколений, хватая за руку и выволакивая из чайного сообщества крошку в бифокальных очках. – С девчонкой и так сладу нет: родителей вздумала осуждать, нравственность, видите ли, нарушаем. А что дочь о жизни-то знает? Пусть сначала хоть копейку сама заработает. Если сможет, с совестью этой. Хватит чушь нести! И затевать это позорище не стоило! Мэр надавил: культура, культура. Актуально. Модно.

– Разводилово сплошное – эта культура ваша!

– Короче, нужен порядок, – кивнул префект шестеркам.

Половцев разогнал ОМОН. Кавалергардов и моряков Красного Флота затолкали обратно в витрины телохранители мэра. Врачей, прививавших себе чуму и холеру ради спасения человечества, посадили на десять лет за игры с бактериологическим оружием. Мать Марию, участвовавшую во французском Сопротивлении, арестованную гестапо и добровольно пошедшую на казнь вместо другого человека, чтобы подарить ему жизнь, отправили по скорой в психушку. Пушкина за то, что вступился за честь жены, уволили по сокращению штатов из солнц русской поэзии. Зое Космодемьянской просто устроили такой черный пиар, что она уже сама повесилась.

Ввели уголовную статью за начитанность и духовность. Порядочность сослали вглубь истории.

Может, они и правы?

Вдруг, действительно, только так реально выжить?..

Но стоит ли выживать чудовищам?..

А может, это я мутант и чудовище, специально выведенный, чтобы затыкать собой дыры в здании социума? Последователь секты приносителей себя в жертву?

Но я на войне был, я знаю: вместе, прикрывая друг друга, выжить легче!..

Дочь верит в иные идеалы.

Каждое следующее поколение должно быть умней. Это и называется прогресс человечества.

Это – прогресс?..

Меня разжаловали в сторожа за то, что допустил бесчинства на вверенном мне объекте.

Но зато я обрел утешение. Я снова полюбил.

Александру Васильевну Ентальцеву.

Она там, в девятнадцатом веке, я тут. У нее своя жизнь, у меня никакой.

Я скитался ночами по залам музея, залитым луной, безжизненным, как санитарная зона между эпохами.

Я искал, где ступала нога любимой. Я по-юношески расточительно и дерзко высекал из сердца стихи. Мне чудился взгляд Александры, отраженный в музейных стеклах.

А я один, один, любовь моя погребена в толще истории.

Нет надежды.

Вот разве что вдруг установился истинный май на дворе, хрестоматийный даже. Словно любовь исцелила раздробленный в мелкие осколки климат. Цвела безумная сирень, извергались трава и листья, соловей изрыгал трели, поражавшие жестоко, как проклятья.

Я, кажется, понял, что хотел нам сказать взбесившийся календарь.

Цивилизация ходит по кругу, как годовой цикл.

Абсолютный эгоизм, конец морали, сексуальная революция Древнего Рима и христианские добродетели, альтруизм и аскетизм, воцарившиеся после нашествия варваров. На полторы тысячи лет вразумили они общественность.

Снова жадность, исчезновение морали, беспутство и распущенность восемнадцатого века, и все притихли после Великой французской революции, когда гильотина навела чистоту в рядах дворян. Весь девятнадцатый век пылинки сдували с нравственности.

Опять распяли мораль в начале двадцатого века, и семнадцатый год всем прочистил мозги. Все такими скромниками стали.

Внушает ли это надежду?

Недолго ведь человечество помнит урок.

Но, по крайней мере, все возвращается на круги своя. Мы не разрываем с нравственностью окончательно.

И из пыльной витрины музея полузадушенно доносились обрывки:

– «Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…»

Декабристы: