Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

петлю, кто сюда, в Сибирь. Пришли другие, еще круче стреляли. А потом другие, совсем уж крутые – и все рухнуло, перемешалось, а после устоялось в уродливой неразберихе, словно взбаламученная колесами самосвалов грязь проселочной дороги под летним солнцем. И ты сейчас в этих дворцах из засохшей грязи обретаешься. Слава героям!

…Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь,

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?!

– Ладно, давай «Зоопарк».

…Лето!

Я купил себе газету.

Газета есть, а пива нету.

И я иду его искать…[15]

– Наливай, Ген.

…Лето!

Оно сживет меня со свету.

Скорей карету мне, карету!

А впрочем, подойдет и квас…

* * *

Директриса музея еще довольно молодая и привлекательная. К музейному делу никакого отношения не имеет – выдвиженка из комсомола. Музейные ее не любят, злорадно пересказывают истории, как она «плавала» на первых порах: например, велела перекрасить стул, который, предположительно, принадлежал великому художнику-передвижнику, уроженцу Темногорска…

– Ольга Васильевна, мне очень нравится работать в музее…

Ты старательно пытаешься сохранять спокойствие, но голос твой иногда предательски дрожит.

– Я все понимаю, но что поделаешь – мы закрываемся на реконструкцию, ваша ставка сокращена.

Наверное, дело не только в этом: до органов наконец-то дошло, что ты пристроился в «идеологическое учреждение», что с их точки зрения непорядок. Можно умолять эту бабу на коленях, но это бесполезно – все решено…

– Вика, меня уволили, – говоришь внизу, в фондах, вваливаясь в маленькую комнатку, куда переселили экскурсоводов.

– Я знаю, – льдистый взгляд светло-голубых глаз.

Ставки экскурсоводов тоже сократили. Но она-то не пропадет – за ней крайком, где работает ее папаша, найдут что-то в филиалах. А вот ее холодность вызвана чем-то другим. Возможно, с ней провели профилактическую беседу в кабинете Серого дома. Ну, или донесли информацию другим способом. Органы смотрят на моральное разложение сквозь пальцы, если оно не осложняется иными грехами, а ты и есть такой грех. Думаю, она в подробностях поведала товарищу майору содержание всех ваших бесед. К примеру, о развратниках-декабристах.

– Прикроешь дверь с той стороны?

Я прикрываю.

Может, стоит найти Риту? Она куда добрее и душевнее Вики. И, не исключено, влюблена в тебя. Но ты уходишь, больше ни с кем не прощаясь. Отныне «египетский ящик» для тебя – запретная территория.

* * *

Сейчас ночь, но скопившаяся за день духота продолжает тебя медленно убивать. Тем более что ты пьян до изумления. Как ты, блин, оказался на мосту?.. Вы же пили с Генкой… да, сначала у него дома, потом в самую жару в детском саду в беседке. Потом пошли ловить такси, чтобы разжиться у водилы фунфырем водяры за десятку. И вам прилетело. Ты даже не понял, откуда в темном дворе возникли гопники, сразу поймал головой удар чем-то твердым и отрубился. Генка свинтил, надо думать, а ты, получив еще ногами и повалявшись, встал и пошел в состоянии аффекта. На тебе нет часов и кроссовок, ты в одних носках, разодранных в нелегком пути.

Но как ты оказался на мосту? Это же совершенно другая часть города.

А, неважно. Ты облокачиваешься на ограждение и вглядываешься в темные воды далеко внизу.

Над тобою, мостом и городом парят Чертов коготь и твоя гора Сен-Виктуар, но их очертания расплываются в теплой смолистой мгле летной сибирской ночи.

…Ведь в грудях, укутанных туго

посконно-сермяжной материей,

слепые котята скребутся,

медлительно булькает вар.

Кварталы низвергнутся в прерии,

раскроют гробы для вселенной,

под темною сопкой, похожей

на гору Сент-Виктуар…

Дурацкие стихи мешают тебе сосредоточиться на чем-то важном, над чем ты прямо сейчас должен подумать. Голова трещит после удара, алкоголь медленно растворяется в твоих венах, и на горизонте уже маячат муки похмелья. А стоит ли их дожидаться?

Надо ли тебе уходить с этого места?..

До тебя вдруг доходит, где именно ты стоишь: примерно отсюда года два назад сиганула одна твоя однокурсница. Нашли ее только месяца через три – тело зацепилось за следующий мост, ниже по течению.

Поговаривали, что она вырубилась во время очередного бухача в общаге, очнулась голой на чьей-то койке, а по прошествии времени поняла, что пребывает в затруднительном положении. Ну и решила проблему слишком радикально. Но тебе нравится думать, что ее, как и тебя, просто задолбал этот мир.

Летела девочка в кромешный рай с моста…

Не отрывая взгляда от мощно прущих внизу тяжелых вод Кема, ты вытаскиваешь папиросу, привычно замысловато сминаешь мундштук, прикуриваешь. Говорят, грянуться о воду с такой высоты – все равно, что о стальной лист. Говорят и то, что долететь живым до воды отсюда невозможно – сердце разорвется от ужаса…

А вдруг… Вдруг там, где-то на середине полета, и есть тот самый портал, который ты не сумел открыть в «египетском ящике»? Вдруг оттуда ты проникнешь в другой мир, в котором станешь тем, кем быть должен?..

Окурок призрачной искрой планирует вниз, но вскоре гаснет и исчезает.

* * *

Видак – мерцающее чудо, окно в блистающий мир, генератор странных и острых впечатлений. Голые мужчины и женщины бесстыдно любят друг друга, китайцы дерутся ногами, дико при этом визжа, а безумец устраивает шоу на площади в Риме.

Вас набилось в комнате человек пять: мало у кого в этом городе есть видак, и такие люди очень популярны, все хотят попасть к ним в гости. Вы передаете друг другу тлеющую папиросу, мысли ваши все более размываются, подергиваются шалой дымкой, становятся запутанными и причудливыми.

Безумец вещает с конной статуи какого-то, судя по всему, заслуженного древнего чувака. Безумец размахивает руками, провозглашая вещи странные, но в твоем состоянии они кажутся удивительно точными:

«Истинное зло нашего времени состоит в том, что не осталось больше великих учителей. Мы должны вслушиваться в голоса, которые лишь кажутся бесполезными. Нужно, чтобы наш мозг, загаженный канализацией, школьной рутиной, страховкой, снова отозвался на гудение насекомых. Надо, чтобы наши глаза, уши, все мы напитались тем, что лежит у истоков великой мечты. Кто-то должен воскликнуть, что мы построим пирамиды. И неважно, если потом мы их не построим. Нужно пробудить желание. Мы должны во все стороны растягивать нашу душу, словно это полотно, растягиваемое до бесконечности…»