Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

не разорвалось, хоть и бьется с частотой пулемета. Странно, стальная вода, испещренная арабесками быстрых волн, приближается вовсе не так быстро, как ты думал.

Ты даже успеваешь посмотреть вверх и увидеть смутную в ночи сопку. Тебе кажется, что она стала во много раз больше и сейчас поглотит тебя, реку и весь город, и ты кричишь от ужаса и восторга под этой «трепещущей сопкой, похожей на гору Сент-Виктуар». Но тут декорация меняется.

* * *

Холод, пронизывающий холод. Ветер с Невы несет ледяную крошку, твердую и острую, от которой не спасает шинель. Острый запах сожженного пороха и крови.

Ты оглядываешься назад. Каре твоих соратников разрушено. Да и какие они тебе соратники, эти обманутые тобой и твоими друзьями солдаты… Теперь, после нескольких залпов картечи, они разбегаются. На грязном снегу Сенатской валяются тела. Стонут раненые. Большая часть твоих людей – мятежников! – кинулась к Неве. Будут уходить по льду? Все равно. Ты с этого места не уйдешь.

Со стороны Адмиралтейского проспекта нарастают лязг и рокот. Это новая атака кавалергардов. Ты поднимаешь руку с тяжелым пистолетом.

Перед тобой в слякотно-снежной темени петербургского декабря возникает восхитительное видение: парящая светловолосая девушка в развевающемся розовом платье.

Влада Ладная

День открытых дверей в отечественной истории

Самопожертвование… развращает тех, кому приносят жертву.

Оскар Уайльд

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

Св. апостол Павел

Трассирующие пули прострачивали помещение, горящие стрелы вонзались в дубовые створки ворот, пулемет Максим старательно выводил речитатив, стрелецкие бердыши сновали в воздухе, как челноки, тень атомного гриба маячила вдалеке.

Безобразничали в городском музее. Стилизован он был под русский терем, но с готическими витражами, с самаркандскими изразцовыми куполами и с древнегреческим портиком при входе. Обычное дело для Чтоделатьландии. Здесь же, как в Ноевом ковчеге, кого только нет. Вот и аукается.

И выхлестнулось.

Законсервированное с трудом в витринах и пришпиленное к стендам, наше прошлое вырвалось на свободу и разгулялось.

Юные кавалергарды 1812 года рубились на палашах с французскими гренадерами, летчики времен Великой Отечественной метелили люфтваффе, дружинники князя Олега врезались в конницу половцев, ветераны-афганцы стояли насмерть против моджахедов.

Крики, взрывы, ошметья человеческих тел, мольбы о помощи.

Как меня сюда занесло? Пришел с войны.

Неважно с какой – мало ли горячих точек в чокнутом мире!

От всего было больно. Автобусы, где люди сдавлены, как скот, который везут на убой. Одинокие старухи, безнадежно волокущие за собой неподъемные сумки. Синие тушки невинно убиенных кур в магазинах и то отзывались трагедией.

Скомканное небо. Чудовище бюрократии. Близкие, которых перестал узнавать. Друзья, которые напрочь забыли. Война потрепала меня капитально. Жена от меня ушла.

Это раньше ездили за мужем в Сибирь. Теперь – в Нью-Йорк за любовником.

Спасибо, оставила мне дочь.

Единственный, кто тогда не предал меня, – город.

Он твердил:

– Я тебя обойму своими тенетами, обовью своими пеленами: колоннадами и парками, руками статуй и площадьми. Я уйму твою боль своей красотой. Ты заслушаешься музыкой улиц. Ты напьешься гармонией храмов. Если больше нет сил выносить жизнь, иди ко мне – в параллельный мир искусства. Живи прекрасным. И пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

И сбылось.

Бывший крутой спецназовец, я пошел работать чичероне в исторический музей. Водил экскурсии, пичкал детишек рассказами о святых и героях, читал дояркам из глубинки Цветаеву и Гиляровского. Орошал заблудшие души родниковой водой культуры.

И постепенно обрел нечто.

Это называется душевным покоем, а в религиозной литературе – сладостью бесстрастия.

Но все рухнуло в одночасье.

Мэру приспичило провести то ли фестиваль, то ли перформанс, то ли день открытых дверей в отечественной истории и, конечно же, в моем музее.

Сейчас в узкие проходы между тематическими побоищами проныривали танцующие: раут тоже был в разгаре. Кому война, а кому мать родна. Да и затевалось-то все как праздник.

Так что вальсировали, плясали вприсядку, рок-н-роллили, поскальзываясь на окровавленном паркете, круглолицые боярышни коса до пят с космонавтами, вольный каменщик с мумией алтайской принцессы, гимназистки в белых фартуках с рындами в белых же терликах с топорами под мышкой, Лев Троцкий с неандерталкой, комсомольцы, покорители целины, с придворными дамами государства Урарту, Лжедмитрий с Верой Комиссаржевской.

Светский щебет на фоне исторических реалий не прерывался. И на каждую фразу современного бомонда эхом отзывались слова тех, кто уже стал жертвой истории.

– Да, гламурно все организовали, стильную забабахали вечеринку…

– Наши светские мероприятия были изысканнее. Только кончилось все быстро. Я в восемнадцатом схоронила мать, умершую от тифа, отца расстреляли, так что даже могилы не осталось, а потомки наших крепостных сожгли имение с коллекцией итальянской живописи. Вот и весь гламур…

…А тем временем не только история подверглась форменному приступу сумасшествия. У природы, и той крыша поехала.

В заоконном саду в мае месяце вдруг начался февраль. Метели заносили старый город по самую крышу. Волки выли у порога, как будто это бушевал пугачевский буран в оренбургской степи.

И гости не умолкали. Кого-то волновала прибыль. Кого-то – спасение страны.

– Этот сейшн – прекрасный способ отмыть деньги… Удачная мысль!

– Вот коий век твердят: ах, счастье-то какое привалило жить в такой богатой стране! А где оно, счастье-то? По-моему, так наоборот – проклятье. Каждый жадный мерзавец тянет свои грязные лапы к нашим богатствам, тут и приходится знай воевать всю тысячу лет истории без перерыва на обед. Да и работать никак не научимся, сокровища ж под ногами. А если б не было у нас ни шиша, как у той Японии, пришлось бы брать только умом и трудолюбием…

…А то вдруг там, за окном, в кротком саду размером с диванную подушку, начинался сущий июль, да не наш, а африканский: жара палила, словно в пустыне, песчаными барханами заносило газоны, дым торфяных пожаров набивался в кроны деревьев и в легкие прохожим, люди терялись, блуждая в сизой мгле.

И снова жажда наживы перемежалась философией:

– Откаты увеличиваются – инфляция, милейший…

– Или еще! Великая Россия, великая! Да что нам с того? И при Иване Грозном козыряли величием, и при Петре, и больше всего при Сталине. А толку-то? Чем больше величия, тем ужаснее жилось народу. Может, не над грандиозностью работать, а над добротой, например? Как вам: милосердная к своим гражданам Россия! Звучит?

– По крайней мере, свежо…

– Богатство губительно для