Чадо из Майнкрафта - KWIL

— Остановись.

Они сидели в главном зале дворца — том самом, где когда-то стоял обсидиановый трон, а теперь был накрыт длинный стол. За столом собрались все: Герцогиня, Изабель, Винсент, герцог Леопольд, который настоял на том, чтобы покинуть лазарет и присоединиться к ужину, несмотря на протесты лекарей. Итилиэль — она сидела в дальнем конце стола, молчаливая и неподвижная, как статуя, но уже не чужая. Она всё ещё была под надзором, всё ещё носила на запястье тонкий обсидиановый браслет, который Жека создал специально для неё, — браслет, который подавлял её вампирские способности, но не причинял боли. Она приняла это. Она приняла всё.

— Ты работаешь без остановки три месяца, — продолжала Герцогиня. — Ты не спишь. Ты не ешь. Ты не отдыхаешь. Ты — не машина, Жека. Даже если твоё тело может выдержать это, твой разум — нет. Ты должен остановиться. Хотя бы на день. Хотя бы на вечер.

— Я в порядке, — ответил Жека, но его голос звучал не очень убедительно.

— Ты не в порядке, — сказала Изабель. — Ты спас мир. Ты победил гоблинов. Ты уничтожил вампиров. Ты запечатал порталы. Оставшиеся угрозы — это мелочи. С ними можно разобраться позже. Ты заслужил отдых.

— Я не… — начал Жека, но осёкся. Он посмотрел на своих друзей — на Герцогиню, которая была с ним в самые тёмные времена. На Изабель, которая поверила в него, когда никто не верил. На Винсента, который прошёл с ним путь от пленника до соратника. На герцога, который когда-то был его врагом, а теперь сидел за одним столом и улыбался. Даже Итилиэль, бывшая Прародительница вампиров, смотрела на него с чем-то похожим на участие. Они все были здесь. Все, кто выжил. Все, кто стал его семьёй — странной, невозможной, но семьёй.

— Ладно, — сказал он. — Один вечер. Но только один.

И они устроили пир.

Это был не тот пир, который устраивают короли и лорды, — с сотнями блюд, с музыкантами и танцорами. Это был простой ужин, приготовленный из того, что удалось собрать: хлеб, сыр, жареное мясо, овощи с ферм, которые только начали восстанавливаться после осады. Вино из погребов герцога — несколько бутылок, которые чудом уцелели. Никакой роскоши. Никакой помпезности. Но это был лучший ужин в жизни Жеки. Потому что он был настоящим. Потому что он был с теми, кто ему дорог.

Они говорили. Не о войне. Не о стратегии. Не об угрозах. Они говорили о прошлом — о том, каким был мир до прихода Жеки, до гоблинов, до всего. Герцог рассказывал о своей молодости, о том, как он впервые взял в руки меч. Изабель — о книгах, которые она читала в детстве. Винсент — о своей службе у барона, о том, как он стал сборщиком податей и как ненавидел эту работу. Даже Итилиэль, когда её попросили, рассказала о Лесном Королевстве, каким оно было до того, как она стала вампиром, — о трёх солнцах, о храмах, о песнях, которые пели эльфы на рассвете. Её голос был тихим и печальным, но в нём звучала такая красота, что все за столом замолкли, слушая.

А потом настала очередь Жеки. Он долго молчал, глядя на свои квадратные руки. А потом начал говорить. О своём мире. О Земле. О школе, где над ним смеялись. О матери, которая работала на двух работах и всё равно находила время, чтобы приготовить ему ужин. О компьютере, который был его единственным окном в другой мир. О Minecraft. О том, как он строил там замки и города, которые никто никогда не увидит. О том, как он умер — глупо, случайно, из-за сломанного стула и собственного веса. О том, как он очнулся здесь и подумал, что это игра.

— Я был дураком, — сказал он. — Я был чудовищем. Я убивал людей и думал, что это весело. Я разрушал города и думал, что это круто. Я держал Изабель на поводке и думал, что это нормально. Потому что для меня это всё было не настоящим. А когда я понял, что это настоящее… — он замолчал. — Когда я понял, я чуть не сошёл с ума. Я не мог принять то, что сделал. Не мог простить себя. Я прятался в Лабиринте целый год, потому что боялся увидеть ваши лица. Боялся, что вы будете ненавидеть меня. Что вы никогда не простите.

— Но мы простили, — тихо сказала Изабель.

— Да, — ответил Жека. — Вы простили. И это… это самое большое чудо, которое со мной случилось. Больше, чем все порталы и все големы. Вы простили меня. И я… я не знаю, как вас благодарить. Я не знаю, заслуживаю ли я этого. Но я сделаю всё, чтобы быть достойным. Всё.

За столом повисла тишина. Не неловкая — тёплая. Тишина, в которой слова были не нужны. А потом герцог поднял кубок.

— За Синего Великана, — сказал он. — За того, кто пришёл как разрушитель, а стал защитником. За того, кто спас нас всех. За Жеку.

— За Жеку! — подхватили все, и даже Итилиэль, поколебавшись, подняла свой кубок.

Жека смотрел на них — на своих друзей, на свою семью, — и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Что-то, что он давно забыл. Что-то, что было похоже на счастье.

Пир продолжался до поздней ночи. Они ели, пили, смеялись, рассказывали истории. Винсент, выпив лишнего, пытался научить голема танцевать — безуспешно, потому что големы не были запрограммированы на танцы. Изабель и Герцогиня о чём-то тихо беседовали в углу, и Жека заметил, что они улыбаются — обе, даже Герцогиня, которая обычно была сдержанна. Герцог уснул прямо за столом, и его дочь укрыла его плащом. Итилиэль сидела у окна, глядя на звёзды, и её лицо, обычно бесстрастное, выражало странный, почти забытый покой.

А Жека сидел во главе стола и смотрел на них. Он думал о том, как далеко они прошли. О том, сколько боли было позади. О том, сколько работы ещё впереди. Но сейчас, в этот момент, он не думал о работе. Он просто был здесь. Со своими друзьями. Со своей семьёй. В мире, который он когда-то разрушал, а теперь защищал. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило жить.

Когда рассвет начал заниматься над Эренвальдом, Жека вышел на балкон. Он смотрел на город, на стены, которые он построил,