Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

– Они всегда так говорят. Помнится, слухи еще лет десять назад ходили.

– Это не слухи, – предупредил Росситер. – Вполне возможно, что скоро такая мера станет необходимой. В городе сейчас живет тридцать миллионов, и население каждый год увеличивается еще на миллион. В жилищном департаменте об этом говорят вполне серьезно.

Уорд покачал головой.

– Провести такую масштабную переоценку практически невозможно. Придется демонтировать, а потом снова прибить каждую перегородку. А объем административной работы даже трудно представить. Нужно будет перепланировать и сертифицировать миллионы кубиклов, выпустить лицензии, да еще и переселить всех жильцов. Большинство зданий, построенных после прошлой переоценки, выполнялись на основе четырехметровых модулей. Просто отрезать от каждого кубикла по полметра и объявить, что получилось столько-то новых, невозможно. Это же всего шесть дюймов в ширину. – Он рассмеялся. – Да и как можно жить на трех с половиной метрах?

Росситер улыбнулся.

– Это твой главный аргумент? То же самое говорили двадцать пять лет назад, перед последней переоценкой, когда минимум сокращали с пяти до четырех. Невозможно, говорили тогда. На четырех квадратных метрах никто не выживет, места хватит только для кровати и чемодана, и даже дверь нельзя будет открыть, чтобы войти. – Он усмехнулся. – И что? Все ошибались. Двери переставили так, чтобы они открывались наружу. А четыре квадратных метра все-таки ввели.

Уорд посмотрел на часы – половина восьмого.

– Пора перекусить. Посмотрим, получится ли попасть в фуд-бар через дорогу.

Росситер ворчливо поднялся с кровати. Они вышли из каморки и спустились по лестнице. Заставленная упаковочными ящиками, она оставляла для прохода лишь узкий промежуток около перил. На нижних этажах положение было еще хуже: порубленные на одноместные кабинки относительно широкие коридоры, затхлый, мертвый воздух, картонные стены с развешенным сырым бельем, самодельные кладовки. В каждой из пяти комнат жили по двенадцать человек, и их голоса проникали через все перегородки.

На ступеньках выше второго этажа жильцы, в нарушение правил противопожарной безопасности, устроили что-то вроде гостиной: женщины разговаривали с мужчинами, выстроившимися в очередь в умывальную комнату, тут же крутились дети. Ближе к выходу Уорду и Росситеру пришлось буквально пробиваться через толпы сгрудившихся на лестничных клетках людей, задержавшихся у доски объявлений или поднимающихся снизу, с улицы.

Отдышавшись, Уорд указал на расположенный на другой стороне улицы фуд-бар. До него было всего тридцать ярдов, но заполнившая улицу толпа напоминала полноводную реку, текущую справа налево. Первый фильм на стадионе начинался в девять часов, и публика уже спешила занять места.

– Может, пойдем куда-нибудь еще? – спросил, поморщившись, Росситер. Перспектива фуд-бара его явно не устраивала. Там всегда было полно народу, ждать обслуживания приходилось не меньше получаса, да и еда не радовала разнообразием и вкусом.

Уорд пожал плечами.

– Есть одно заведение на углу, но туда еще надо добраться, и я сомневаюсь, что у нас получится. – Две сотни ярдов против течения, да еще в плотном, неуступчивом потоке.

– Может, ты и прав. – Росситер положил руку на плечо Уорду. – Знаешь, Джон, твоя проблема в том, что ты никуда не ходишь, нигде не бываешь. Ты от всего оторван и даже не представляешь, насколько все плохо.

Уорд кивнул – Росситер был прав. Утром, когда он отправлялся в библиотеку, поток нес его к сосредоточенным в центре офисам, вечером, когда он возвращался, тот же поток двигался в противоположном направлении. Желания как-то менять заведенный порядок не возникало. Воспитываясь с десяти лет в муниципальном общежитии, Уорд постепенно утратил связь с отцом и матерью, которые жили на восточной стороне города и не могли или не хотели пускаться в путешествие ради того, чтобы повидать сына. Уступив инициативу динамике города, он и сам не горел желанием возвращать ее ради всего лишь чашки лучшего кофе. К счастью, работа в библиотеке давала ему возможность контактировать с широким кругом молодых людей со схожими интересами. Рано или поздно он женится, найдет двойную каморку поближе к библиотеке и остепенится. Если у них будет достаточно детей – требуемый минимум: трое, – то, может быть, когда-нибудь они даже обзаведутся собственной комнатой.

Человеческий поток, в который ступили друзья, отнес их ярдов на десять или двадцать. Выбравшись из него на другой стороне, они пробились поближе к витринам и двинулись, плечом к плечу, назад, к фуд-бару.

– Какие цифры дают последние оценки численности населения? – спросил Уорд, обходя сигаретный киоск и ныряя в первую образовавшуюся брешь.

Росситер улыбнулся:

– Извини, Джон, я бы сказал, но ты ведь чего доброго запаникуешь. Да и не поверишь.

Росситер работал в департаменте страхования муниципалитета и имел официальный доступ к данным переписи. Последние десять лет эта информация не подлежала разглашению – отчасти потому, что ее считали неточной, но главным образом из-за опасения, что разглашение статистики отзовется массовым приступом клаустрофобии. Незначительные ее вспышки уже случались, и теперь официальная линия сводилась к тому, что население мира достигло плато, выровнявшись на двадцати миллиардах. В эти цифры никто ни на секунду не поверил. Уорд полагал, что установившийся в 1960-е темп ежегодного прироста в три процента сохраняется до сих пор.

Как долго это будет продолжаться, сказать было невозможно. Вопреки мрачным прогнозам неомальтузианцев, мировому сельскому хозяйству удавалось поддерживать рост населения, хотя интенсивная культивация почв привела к сосредоточению девяносто пяти процентов жителей планеты в огромных конурбациях. Разрастание городов было остановлено; по всему миру бывшие пригороды перепрофилировались под нужды сельского хозяйства, и людям приходилось ограничиваться уже существующими городскими гетто. Деревня как таковая больше не существовала. Каждый квадратный фут площадей использовался для выращивания той или иной культуры. Бывшие поля и луга стали, по сути, производственными участками, столь же механизированными и закрытыми для публики, как и промышленные цеха. Экономическое и идеологическое соперничество отступило перед важнейшей, первостепенной задачей – внутренней колонизацией города.

Добравшись до фуд-бара, они протолкались ко входу и присоединились к схватке у стойки, где сбилась плотная кучка клиентов.

– Беда с проблемой перенаселения, – сказал Уорд, – в том, что по-настоящему ее никто и не пробовал решить. Пятьдесят лет назад близорукий национализм и промышленная экспансия сделали ставку на рост населения, и даже сейчас скрытый стимул подталкивает нас к тому, чтобы завести большую семью и получить хоть частичку приватности. Одиночек наказывают просто потому, что их больше и они не вписываются в двойные и тройные кубиклы. Но настоящее зло – большая семья с компактной, малогабаритной логистикой.

Росситер кивнул и подвинулся поближе к стойке, готовясь прокричать заказ.

– Верно, верно. Нам всем не терпится жениться, чтобы только заполучить свои шесть квадратных метров.

Стоявшие