Торжествующий меч - Гарет Ханрахан

вино безвкусным. Каждый раз все происходило точно по одной и той же схеме. Один — увенчанный рогами, чье имя, как он узнал, было Восторг, открывал дверь и стоял на страже с топором наготове. Второй рогатый ватлинг скрывался в коридоре за дверью.

Другой Ватлинг, меньший ростом и постарше, входил с едой для Селемоса. Он всегда приносил ее на серебряном подносе, украшенном изображением охоты на оленей в диком лесу. Ватлинг служил с преданностью священника, ритуально ставя хрустальный бокал Селемоса точно в назначенное место, а отполированные приборы, словно реликвии, складывал в благоговейной тишине.

«Как тебя зовут, друг?» — спросил Селемос в первый день.

«Это неважно», — прошептал Ватлинг, и Селемос не смог понять, был ли это уклончивый ответ или действительно имя. Ватлинги, которых он знал, те, кто появился на свет до того, как Скеррис взяла под свой контроль чаны, выбирали себе имена из окружающего мира. Ватлинг взглянул на Селемоса, затем добавил флакон с целебным напитком к предложениям на подносе.

«Почему наш город такой тихий, друг?»

Неважный нахмурился из-за прерывания своего ритуала.

«Это город Перворожденных, милорд, а не ватлингов. Мы не можем претендовать на Некрад».

«Но на улицах я вижу только ватлингов».

«Не твое дело, — прорычал рогатый Восторг из дверного проема, — говорить об этом».

Неважный вздрогнул, его бледная кожа покрылась рябью от страха. Селемос схватил ватлинга за руку, его пальцы погрузились во влажную псевдоплоть.

«Пожалуйста, где мои родственники?»

«Скеррис держит...» — начал Неважный, но Восторг прервал его.

«Они на празднике, — прорычал он, — празднуют доброту Скеррис. А мы наблюдаем за ними и охраняем их в соответствии с мудростью Скеррис».

«А где она?»

«Она наблюдает с Башни Плача».

Поэтому, Селемос тоже наблюдал, как мог. Его тюремная камера находилась в самом сердце старых Вольностей, ближе к западной стене города, чем к восточной. Если он прижимался головой к решетке, то мог разглядеть небольшую часть восточного горизонта. Крепость смертных, которая когда-то охраняла Гарнизон, цитадель, воздвигнутая Лукаром Вондом еще до рождения Селемоса, была снесена. На ее месте стояло чуждое сооружение из металла и кости, огромный чан для размножения. Белесый дым вырывался из вентиляционных отверстий, еще больше закрывая ему обзор.

Он не мог видеть, но мог слышать. Мог представлять.

Немногие оставшиеся в живых дредвормы кричат, как чайки, а затем в тревоге устремляются на восток.

Дыхание Каменных драконов сотрясает землю и внутренности. Облака на востоке озаряются отраженным светом кострища. Запах сажи и серы, разносящийся по улицам, и запах жареного мяса.

Затем, сначала нечастый, но становящийся все более регулярным, словно стук дождя, переходящий в ливень, свист и грохот летящих камней. Не только камней — еще и щелкающих заклятых черепов, запечатанных в бутылках отродий Ям, ведьминского огня.

Осада Железной Руки началась.

Некромиазм продолжал рассеиваться. Днем солнце освещало Некрад, окрашивая мрамор в красный цвет. Даже клубы дыма и пыли, поднимающиеся с восточной стороны, не могли затмить яркий свет. Призраки города убегали в темные Ямы внизу, в поисках убежища. Ночью миазматического свечения все еще было достаточно, чтобы скрыть большинство звезд. Белый Олень был хорошо виден, но обзор из окна комнаты Селемоса был слишком узким, чтобы он мог разглядеть какие-либо другие предзнаменования на небе. Улицы давали о себе знать с большей готовностью – он видел, как рогатые ватлинги гнали отродья Ям на битву, видел, как они несли охапки зачарованного оружия. Отправляясь на войну, они пели гимны, восхваляющие Скеррис.

Он видел, как некоторые возвращались, таща трупы своих павших товарищей к чанам для размножения. Ватлинги росли на костях умерших. Они пели те же гимны, когда тащили своих товарищей домой.

На второй день он увидел, как с поля боя притаскивают человеческие трупы. Обожженные драконами, кислотой, уничтоженные магией - все они были почти неузнаваемы. И все же он смотрел на них, когда их проносили мимо, не в силах отвести взгляд. Ему думалось, что он должен стать свидетелем, если кто-то из его друзей погиб.

Эта мысль не давала ему покоя. Каждый раз, когда каменные драконы ревели, он представлял себе, как Серлис или Ольва поглощаются пламенем. Представлял себе Джона, заблудившегося в дикой местности, представлял себе большого серого волка со стрелой в боку, глаза Пердии, смотрящие с морды зверя. Ему было невыносимо находиться в безопасности этой башни, пока его друзья подвергались опасности. Ватлинги, которые приносили ему еду и питье, казались ему намеренным оскорблением. Он должен был быть там, вместе с другими.

И в то же время казалось, что каждый брошенный камень и каждый отдаленный взрыв причиняли ему боль. Некрад был в осаде, и, несмотря ни на что, он любил этот город так же сильно, как Джон любил Эрсфель. Это был его дом, и он всегда будет его домом, как бы далеко он ни уехал. Город был запечатлен в его костях.

Он поймал себя на том, что молится, чтобы какой-нибудь снаряд промахнулся и попал в его тюрьму, и ему было все равно, разнесет ли он дверь или раздавит его. Все, что угодно, было лучше заключения.

И, словно в ответ, горизонт на востоке вспыхнул белым, а затем разразился огненно-красным штормом. Посыпался град камней, некоторые крошечные, некоторые размером с кулак. Селемос подбежал к зарешеченному окну, пытаясь увидеть источник катаклизма, но по улицам пронесся горячий порыв ветра, скребя по углам, словно линнорм из жгучей пыли, а острые камни были его когтями.

Мощный гул, похожий на рев дракона, раздавался все громче и громче. Даже древний дом, в котором он находился, содрогался и стонал. Облако пыли поднялось с востока, заслонив небо. Сколько людей погибло в этом взрыве? Погиб ли кто-нибудь из его друзей?

И даже если они выжили, сколько еще шансов у них осталось? Смертная жизнь была настолько хрупкой, что это потрясало его — осознавать, что она закончится, так просто, и больше ничего не будет. Как, должно быть, ужасно переживать часть какой-то великой истории, а затем быть оборванным перед самым концом! Никогда не знать, принесут ли все твои деяния и жертвы пользу или вред, никогда не знать о судьбе своих друзей, о том, каким будет мир в будущем. Если уж на то пошло, то как же это, должно быть, сбивает с толку —словно войти в середине истории, когда рассказчик находится на полуслове. Внезапно вся энергия и хаос земной жизни, которые так завораживали его, теперь показались слепой паникой, отчаянной борьбой за достижение чего–то – чего угодно -