Стань светом в темном море. Том 4 - Softcoral

моя винтовка исправно принимает удары, то ли это я сам принимаю их на себя. Сколько это длилось – секунду, вечность, – не знаю. Вдруг прогремел выстрел – БАХ! – и все вокруг погрузилось в звенящую тишину.

Когда зрение начало возвращаться, я увидел Дженнифер: она лежала на полу лицом вниз. Единственным источником света оставался разбитый фонарик – он все еще катался по полу, бросая на стены рваные блики. Я понял лишь одно: атак больше не будет. Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц, я опустил винтовку. Левая рука отозвалась такой вспышкой боли, что хотелось взвыть, но я лишь до крови закусил губу. Фонарь, качнувшись, скользнул по телу Дженнифер, и в первый миг я был уверен: она мертва.

Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в самом горле, оглушительно отдаваясь в висках.

И вдруг… Дженнифер застонала, дернулась и зашлась в крике:

– А-а-а-а! А-а-а… А-а-а-ах!

Присмотревшись, я понял: Эён ювелирно прострелила ей ногу.

Я машинально потянулся за фонариком. Странно, но, сколько бы я ни пытался схватить его, у меня ничего не получалось. И только когда луч света упал на мою кисть, я осознал почему.

На моей левой руке не хватало нескольких пальцев.

В ту же секунду на меня обрушилась волна дикой, первобытной боли. Я зажмурился и заставил себя отвернуться, чтобы не смотреть на то, что осталось от моей руки.

Глава 316. Ранение. Часть 1

Пальцы будто охватило пламя. Я судорожно втянул воздух, потом медленно выдохнул, пытаясь совладать с болью. Засунул невредимую руку в рюкзак, пытаясь найти что-нибудь мягкое. Вытащил первый попавшийся кусок мягкой ткани – это оказалась моя футболка. «Она мягче полотенца», – пронеслась нелепая мысль. Помогая себе зубами, я принялся рвать ткань на полосы. Потом кое-как прижал обрубки друг к другу и туго обмотал их импровизированным жгутом. Главное – остановить кровь и закрыть рану.

Сначала, когда пальцы только отсекло, боль казалась почти абстрактной – просто жгло. Но стоило мне увидеть саму рану, как боль хлынула лавиной, будто только и ждала официального разрешения. Как вообще мой мозг обрабатывает информацию?

Из глаз брызнули слезы, но я мертвой хваткой стиснул зубы – закричать сейчас означало выдать себя с головой.

В дрожащем свете разбитого фонаря я заметил, как Эён попыталась приблизиться к поверженной Дженнифер. Та, раненная в ногу, зашлась в истошном крике и принялась беспорядочно махать топором.

Лезвие металось в темноте хаотично, отчаянно.

Все, кто был рядом, закричали и вжались в пол, стараясь стать как можно ниже, лишь бы не попасть под удар. Дженнифер понимала, что ей не встать. Топор оставался ее последней защитой, и она рубила вслепую, не разбирая, кто перед ней. Ей уже все равно, кого заденет.

Видимо, она поняла: здесь у нее больше нет союзников.

Эён несколько раз увернулась от свистящего лезвия, а потом резко шагнула вперед и с размаху обрушила приклад на затылок Дженнифер. Кто-то задел ногой фонарик; он покатился по полу, глухо ударился о дальнюю стенку и замер. Дженнифер обмякла и больше не шевелилась.

Свет фонарика несколько раз мигнул, сжался до крошечного пятнышка и окончательно погас. В наступившей темноте слышны были только приглушенные стоны и всхлипы. Почему человеческое тело так устроено? Почему оно никогда не привыкает к боли? Где мои пальцы? Вроде бы в течение двенадцати часов еще можно что-то сделать… Насколько хороши местные врачи в реплантации? И главное – доберусь ли я вообще до Тэхандо в таком состоянии?

Я просто сполз по стенке на пол, прижал изуродованную руку к груди и стал ждать. Кто-то говорил, что резервное питание включится через пять минут… Сколько времени уже прошло?

Темнота становилась вязкой, почти осязаемой.

Я моргнул и вдруг понял… что больше не в лифте.

Я сидел в кинотеатре. Вокруг бушевал огонь, но кресло, в котором я сидел, почему-то оставалось холодным. Я потерял сознание? Или это сон? На экране крутили кадры того, что только что произошло в лифте.

Я посмотрел на свою руку – все пальцы были на месте.

Рядом, вальяжно развалившись в кресле, сидел Ким Чжэхи. Он сочувственно цокнул языком, ткнул пальцем в экран, где как раз показывали, как мне отрубают пальцы, и лениво произнес:

– Я же говорил: люди не стоят того, чтобы их спасать.

Я молчал.

– Обязательно надо было проверить это на собственной шкуре, чтобы понять?

Я не ответил.

– Послушай, спаситель… Если бы все на свете решалось разговорами, а люди умели уступать друг другу, разве случались бы войны? Разве мир разваливался бы от экологической катастрофы? Допустим, ты в красках распишешь все, что пережил, и попросишь о помощи. И кто тебе поверит? Кто верил тебе до сих пор? Та женщина с Гаити, чьего имени мы даже не знаем… почему выжила только она? Неужели ты думаешь, что к словам молодой чернокожей девушки из нищей страны прислушивались больше, чем к лаю собаки? Ей наверняка было в разы тяжелее, чем тебе.

«Что ты здесь делаешь? И где мы вообще?» – пронеслось у меня в голове.

– Спаситель, враг, с которым тебе нужно сражаться, – это не мы, последователи Церкви Бесконечности, а человеческое недоверие и эгоизм. Они будут вечно отравлять людские души.

Я продолжал молчать.

– Может, тебе стоит просто взять и сбежать отсюда? Не спасай никого. Оставь их, пусть тонут. Все равно никто здесь не вспомнит о твоих жертвах. Ты им ничем не обязан. Ну помогли тебе когда-то, и что с того? Они об этом даже не вспомнят. Люди слишком заняты собой. Даже добрые поступки забывают за неделю. Забудь и ты.

Чжэхи тяжело вздохнул, закинул в рот горсть попкорна и принялся жевать. Потом бесцеремонно запихнул несколько штук карамельного попкорна и мне в рот.

– Вот потому я и говорил, что Син Хэряна нужно убить. Этот человек… он чует ложь за версту, словно демон какой-то. У него что, в окружении одни лжецы были? Как он это делает?

Чжэхи говорил спокойно, почти лениво, но каждое слово вонзалось, как игла.

– Пальцы сильно болят, да? Бедняжка. И что теперь? Ты же даже работать нормально не сможешь. Ну кто пойдет к стоматологу, который пользуется только правой рукой? Как ты жить-то собираешься, спаситель? С голоду не помрешь? Реабилитация – дело долгое, сам знаешь. Ты ведь всю семью на себе тащишь – глядишь, и правда все втроем пойдете по миру. Не проще ли покончить со всем прямо