Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

однажды пришлось извлекать из ножен мечи — разбойники без роду и племени, возглавляемые уродливой старухой-друидкой, увенчанной куколем и оттого похожей на поганый гриб, пытались пленить пленников, чтоб принести потом в жертву. Дор со смехом разметал недоумков, а Гиптий снёс шляпку с гриба-друидки. На том все приключения и закончились. Потянулись иберские деревни, где путники встречали самый радушный приём, до отвала наедаясь свежей кабаниной да мёдом, по духу и сладости не уступавшим знаменитому гиметскому.

Искали Индибилиса: Леда посоветовала связаться именно с этим вождём, славившимся воинственностью, а, кроме того, равно ненавидевшим как римлян, так и карфагенян. Нашли у илергетов — в племени, Индибилису не родном, но отличавшемся той же воинственностью и неприязнью к нахрапистым иноземцам, а оттого изгоя-вождя радушно принявшем.

Уговаривать Индибилиса, коренастого дикаря с кокетливо раздвоенной надвое бородищей долго не пришлось. Он лишь искал повода, чтоб насолить своим недругам из двух мнящих себя вечными Городов. Узнав, что римляне биты в далёкой Иллирии, а карфагеняне потерпели полный крах в своём родном городе, воинственный царёк возликовал.

— Настало наше время! — объявил он илергетам, воинственным и к драке вечно готовым. — Сципион и Гасдрубал больше не вернутся сюда, а прочие недруги нам не опасны!

Тому никто не возражал. Немедленно отправили посланцев в соседние племена и принялись точить мечи, и без того острые, словно бритва. Через неделю в назначенном месте в землях седетанов собрались полчища воинов. Индибилис с гордостью взирал на снующие по гигантскому лагерю толпы, хитро подмигивая то стоявшему справа от него Гиптию, то расположившемуся по другую сторону брату Мандонию, такому же кряжистому, но без кокетливой бороды. Бравые, мол, парни.

— Это похуже наших галлов! — пробормотал Гиптий, обращаясь к Дору. — Этот сброд побежит после первого же натиска римлян. И с ними ничего не поделаешь. Для этого нужно время, какого у нас нет.

Царьку же Посвящённый сказал:

— Отменное войско! Иберия уже в твоих руках!

От личного участия в предстоящем сражении Гиптий благоразумно уклонился, объявив Индибилису, что должен во имя победы принести жертвы богам. Отговорка эта не вызвала удивления, ибо Гиптий заблаговременно представился кельтским друидом, для чего появлялся на людях неизменно в грибообразной шляпе, прихваченной после памятной встречи с разбойниками. Так что желание умилостивить богов встретило полное понимание и позволило гостям в назначенный час удалиться на безопасное место и следить за происходящим с макушки поросшего соснами холма.

Римлянам после столь печальных для них событий было не до каких-то там илергетов. С другой стороны, они не могли не ответить на вызов, ибо миролюбие могло быть воспринято проявлением слабости, что воспламенило б пожар мятежа по всему полуострову, лишая Рим доходов от серебряных рудников и, главное, крепких в строю иберских парней. Потому-то римляне не заставили себя упрашивать, явившись во взбунтовавшиеся земли всеми четырьмя легионами, притом удивляясь, на что рассчитывают иберы.

А Индибилис с братцем Мандонием рассчитывали на упадок вражьего духа да ещё на то, что неприятель поневоле поделится войсками с Городом, на какой вот-вот должны были обрушиться победоносные восточные варвары. Рассчитывали, но просчитались. Сенат до последнего оттянул вызов в Италию иберийской армии, а с духом у римлян всё было как раз в полнейшем порядке, а дерзкое поведение инсургентов, взбунтовавшихся в столь решительную минуту, придавало римской решимости немалую толику ярости. Полководцы Лентул и Манлий вопреки обычаю даже не выступили перед солдатами с напутственной речью: каждый легионер и без громких слов знал, что не имеет права быть побеждённым.

Занятно было сторонним зрителем следить за тем, как оставляют лагерь и выстраиваются на бой громадные массы людей. Иберы, числом превосходящие, стали тремя нестройными фалангами, оставив посередине разрывы для конницы. Римляне, слегка удивившись подобному плану, также оставили меж манипулами коридоры для всадников.

Отчего-то каждый считал, что победит тот, кто первым пустит в атаку свою кавалерию. Опередила в том манёвре конница римская, устремившаяся вперёд в полном беспорядке. Иберы уступать не желали и, сломя голову, поскакали навстречу. За всадниками побежали и пехотинцы. Бой сразу же перерос в беспорядочную свалку, поначалу упорную.

— Жалкое зрелище! — заметил Гиптий сидевшему подле него на ветви могучей сосны Дору.

Поле битвы отсюда было словно на ладони, позволяя насладиться каждым мгновеньем сражения. Люди, подобно ничтожным мурашам, метались налево и вправо, переплетались в яростные клубки, катящиеся по полю, оставляя после себя ничтожные былинки — тела сражённых. Большая часть былинок были снежны — цвет иберийских туник. Павших римлян не было видно и оставалось гадать, то ли сливающиеся с землёю тёмные одеяния квиритов неразличимы глазам, то ли римляне почти не несут потерь.

После недолгого мельтешения из стороны в сторону клубок тел дрогнул и покатился налево — к темнеющему подле леса иберскому лагерю.

— Похоже, всё кончено! Дальнейшее неинтересно!

С этими словами Посвящённый оставил прибежище и принялся спускаться по стволу вниз, нещадно марая ладони и одежду липким сосновым соком.

Он не ошибся. За несколько ничтожных мгновений до этого римское копьё пригвоздило к земле не единожды раненого и сражавшегося из последних сил Индибилиса. Уцелевшие телохранители побежали, увлекая за собой прочих. Римская конница, набранная из лояльных иберов, нещадно рубила своих собратьев по крови.

Хорошо ещё, что незадачливые вояки отличались резвостью ног. Двум третям инсургентов удалось спастись со злополучного поля. Насмерть перепуганные, они запросили пощады и выдали на расправу своих вождей. Что поделать, поражение и измена всегда идут в ногу — чуть впереди или чуть сзади, редко обгоняя иль отставая на ничтожные полшага. Что поделать…

— Делать нечего, — задумчиво произнёс Посвящённый. — Мы сделали всё, что могли, но, увы, поручение своё исполнили лишь наполовину. Восстание мы подняли, римляне его подавили. Можно посчитать, что нам удалось оттянуть силы римлян, а можно посчитать и иначе. Леда вправе считать как угодно, но я полагаю, что честно выполнил свои обязательства. Однако не будем рисковать и тратить силы на напрасные объяснения. Лучше убежим в этот раз подальше. Полагаю, пришло время выйти из Игры и возвращаться домой. Домой!..

17.8 Аландр и Леда посещают Спарту. Аландр обретает память

Некогда Спарта была славна тем, что единственная из городов не имела вокруг себя стен, полагаясь не на мертвенную крепость камня, а на живую стойкость граждан. Когда спартанская доблесть начала угасать, город обзавёлся спасительною известняковой броней с перекликавшимися на башенках стражами. Не та стала Спарта, не та…

— Не та, — прошептала Талла, вглядываясь в смутно узнаваемые очертания строений. В том небольшом здании слева, как ей помнилось, заседали эфоры, в соседнем принимали послов.