1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

У плетня стоял покосившийся сарай, в котором обитала рыжая, бородатая коза, с жёлтыми, дьявольски хитрыми глазами. Рядом с сараем находилась невысокая поленница дров, нуждавшаяся в пополнении, имелся курятник на четыре курицы и одного петуха. Колодца своего не имелось, воду все носили из общего, что находящегося на пригорке в центре деревни.

Хозяйство было минимальным, рассчитанным лишь на выживание. Молоко от козы, яйца от кур, овощи с огорода, хлеб из муки, которую Екатерина получала в колхозе за трудодни. Мясо было редкостью, может быть, по праздникам, когда резали курицу.

Денег, судя по всему, у колхозников не имелось, а почти вся продукция шла на государственные поставки.

Нужно было осмотреть окрестности, пройтись как можно дальше, оценить рельеф, определить ключевые точки, наметить пути отхода. Это было особенно важно, ведь когда начнётся война, и фронт покатится на восток, знание местности может оказаться единственным преимуществом.

— Мам, я схожу прогуляюсь немного вокруг деревни, воздухом подышу, — произнёс я, вернувшись в избу.

Екатерина посмотрела на меня укоризненным взглядом, явно собираясь запретить, но в итоге промолчала, видимо что-то в моём лице убедило её, что спорить бессмысленно. Женщина только покачала головой и протянула мне кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу.

— Возьми с собой, перекусишь и на обед не опаздывай.

Я вышел за околицу, огляделся по сторонам и двинулся по дороге, которая вела к лесу. Деревня осталась позади, и я сразу ощутил, как всё изменилось. Не стало слышно голосов деревенских жителей, стука топора, звона железных вёдер и лая собак.

Вокруг была тишина, лишь ветер шевелил листву, да пели заливисто птицы. В Сирии тишины не было, даже в минуты затишья всегда звучал гул моторов, слышались далёкие разрывы и треск раций.

Я неспешно шагал по просеке, запоминая ориентиры, как делал это всегда в незнакомой местности, автоматически отмечая каждую деталь.

Дорога шла через поле, засеянное рожью, молодые зелёные стебли поднимались примерно по колено. За полем начинался густой, смешанный лес, с преобладанием сосны и ели. Подлесок состоял из орешника, бузины и молодых берёзок. Хороший, трудно просматриваемый лес для партизанских действий, с множеством естественных укрытий, овражков и ложбин.

Я углубился в лес по тропинке, которая петляла между стволами, огибая валежник и замшелые камни-валуны. Через полчаса хода вышел к Вазузе, на которую Васька звал меня рыбачить.

Речка оказалась неширокой, метров восемь-десять в ширину, с каменистым дном и тёмной водой. Течение было ленивым, по поверхности плыли травяные стебли, изредка всплёскивала рыба. Берега поросли ивняком и ольхой, которые нависали над водой зелёными шатрами.

Я прошёл вдоль берега вверх по течению, оценивая возможные места переправы. Ведь любая река — это рубеж, препятствие для движения техники и живой силы. Вазуза была слишком мелкой для серьёзной водной преграды, танки пройдут её без затруднений, но для людей, уходящих от преследования, знание бродов могло оказаться жизненно важным.

Я нашёл три места, где глубина позволяла перейти реку, не замочив колени, два каменистых переката и один песчаный брод, обозначенный следами коровьих копыт на берегу. Запомнил ориентиры: у первого переката была расщеплённая молнией старая ива, у второго находился красноватый валун, торчащий из воды.

Дальше на восток лес становился гуще, темнее, начинались заболоченные низины, покрытые мхом и осокой.

Я прошёл ещё с полкилометра и обнаружил лесистый холм с пологими склонами, поросший старыми соснами.

С вершины холма открывался обзор на несколько километров во все стороны. Были видны поля, лента дороги, уходящей на юго-восток к Белому, и даже дымки ещё двух деревень, стоявших в отдалении. Хорошая наблюдательная позиция, отличное место для лагеря. Холм с трёх сторон окружён болотом, подойти незаметно трудно, уйти можно через четвёртый склон, обращённый к лесной чаще.

Я стоял на вершине холма и крутился, запоминая местность. Компаса у меня не было, но определить стороны света по солнцу и мху на стволах деревьев проще простого.

Каждый шаг по этому лесу добавлял мне уверенности. Местность была незнакома, но сам процесс изучения территории, выявление ключевых точек, оценка оборонительного потенциала рельефа, всё это было моим ремеслом, тем, что я делал всю свою сознательную жизнь.

Пусть я находился в чужом теле и другом времени, но мой мозг работал по-прежнему, и знания, накопленные за двадцать лет, никуда не делись.

На обратном пути я прошёл мимо кузницы. Дверь была распахнута настежь, и до моего слуха долетел ритмичный звон металла о металл. Не удержавшись, заглянул внутрь и увидел кузнеца, того самого Тимофея Захаровича, о котором рассказывала Екатерина.

Мужчина тоже заметил меня, поприветствовал кивком головы, но работу прерывать не стал. Я постоял в дверях, наблюдая за его точными, размеренными движениями. Каждый удар молота ложился именно туда, куда нужно, металл послушно менял форму, тянулся и загибался, принимая очертания подковы.

Когда подкова была готова, Захарыч опустил её в бадью с водой, раздалось шипение, в вверх взметнулся столб пара. Кузнец вытер руки о фартук и повернулся ко мне.

— Здорово будь, Лешка. Чего пришёл?

— Да так, просто мимо проходил, — пожал плечами.

— Я слышал, головой ты стукнулся, — произнёс он низким, глухим голосом и усмехнулся — Живой хоть?

— Живой, Тимофей Захарович.

— Ну и добро, — он помолчал немного, разглядывая меня из-под кустистых бровей, — Тебя мамка небось, ищет. Иди домой, нечего тут шляться.

Я кивнул и ушёл, а за спиной возобновился мерный звон молота о наковальню.

Обед прошёл в молчании, Екатерина поставила передо мной миску густой, пшённой каши, сваренной на воде с добавлением козьего молока. Наташка сидела рядом, соскрябывая ложкой кашу со стенок миски и облизывая её с серьёзной сосредоточенностью.

Я ел медленно, вспоминая армейскую столовую, где порции были раза в четыре больше и в состав обеда входили мясо, компот и хлеб в неограниченном количестве. Здесь каждый кусок был на счету.

Постоянный, фоновый голод присутствовал во всём. Это было заметно в том, как Екатерина экономила муку, отрезая от буханки тонкие ломтики, как Наташка выскребала остатки каши из чугунка, в худобе коровы, виденной мною на выгоне, в сухих и обветренных лицах жителей Залесья.

Деревня не голодала в прямом смысле слова, еда была, но её количество постоянно балансировало на грани. Любой неурожай, падёж скота, засуха или ранние заморозки могли столкнуть это равновесие в опасную сторону.

После обеда я уединился в своей каморке и достал из-под кровати жестяную коробку. Вытащил огрызок химического карандаша и тетрадку Алексея Мишина. Последняя