1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Создать продовольственный запас в условиях, когда каждый кусок на счету, тоже не выйдет, а вот разведать маршрут отхода полезно, но недостаточно.

Я натянул сапоги, вышел в горницу, и умывшись, сел за стол. Екатерина поставила передо мной миску пшённой каши, кружку молока и кусок хлеба.

— Покос сегодня, — произнесла женщина, не оборачиваясь от печи, — Степаныч с утра пораньше послал Гришку Пятакова за подводой. На лугу за Вазузой будут косить, бабы ворошить, мужики махать. Тебя Кольцов просил на вилы поставить, если голова позволит.

— Позволит, — ответил не раздумывая.

Екатерина обернулась и внимательно посмотрела на меня. Во взгляде промелькнуло что-то, чему я пока не мог подобрать точного определения, что-то среднее между одобрением и тревогой.

— Поешь плотнее, покос работа тяжёлая, даже на вилах.

Я доел кашу, и подобрав остатки коркой хлеба, допил молоко. Тело требовало калорий, молодой организм сжигал энергию с жадностью, которую невозможно было насытить двумя скудными порциями в день. Постоянное ощущение полуголода стало для меня привычным, как в прежней жизни привычной была боль в пояснице и хруст в коленях.

Я вышел на крыльцо. Дождь прекратился, тучи расходились, обнажая полосы голубого неба. Воздух после дождя пах так густо и сильно, что казалось, его можно пить: мокрая трава, земля, цветущая черёмуха в палисаднике, навоз из сарая — всё смешивалось в плотный, живой аромат, от которого слегка кружилась голова.

В двадцать первом веке я давно перестал замечать запахи. Городской воздух, казармы, бронемашины, сирийская пыль, всё это притупило обоняние до минимума.

Сейчас же, нос различал десятки оттенков, я ощущал, как кто-то топит баню берёзовыми дровами, в чьём-то дворе жарят лук, и что на ближнем лугу зацвёл клевер.

Деревня уже проснулась. По улице двигались бабы с вилами на плечах и перекликаясь негромкими голосами. У правления стояла подвода, запряжённая мохнатой рыжей лошадкой, а на телеге лежали связки кос и ворох мешковины.

Рядом с подводой топтался Кольцов.

Я с любопытством посмотрел на Степана Ильича. Бригадир оказался молодым, жилистым мужиком с обветренным загорелым лицом, в заношенной гимнастёрке без погон, которая была перетянута на поясе армейским ремнём. Он увидел меня и махнул рукой.

— Мишин, иди сюда! Вилы бери, вон те, с короткой ручкой. Пойдёшь на луг с бабами, будешь ворошить, что мужики накосят. Справишься?

— Справлюсь, — произнёс в ответ.

Кольцов окинул меня оценивающим взглядом, задержался на моих руках, на худых плечах, торчавших из великоватой рубахи, и еле заметно покачал головой, но в деревне, где каждая пара рук на счету, выбирать не приходилось. Впрочем, насколько я мог узнать, Алексей Мишин несмотря на свою худобы был сильным парнем и от работы никогда не отлынивал.

— Смотри, если плохо станет, скажи. Сядешь в тенёк, никто слова дурного не скажет.

Я кивнул, взял вилы и присоединился к группе, которая двигалась по дороге к мосткам через Вазузу.

Группа состояла из шести баб разного возраста, двух мужиков не считая бригадира, ещё пары стариков с косами и четырёх подростков: трёх девочек примерно лет четырнадцати и крепкого, коренастого парня моего возраста, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Парень посмотрел на меня исподлобья, кивнул коротко, но без улыбки.

— Петька Зуев, — шепнула мне рыженькая девчонка с россыпью веснушек на курносом носу.

Видимо, предполагала, что после удара я мог забыть имя соседского парня.

— Спасибо, — шепнул в ответ.

Девочка улыбнулась и побежала вперёд, догоняя подружку.

Петька Зуев, это имя мелькало в дневнике Алексея Мишина, но в каком контексте я точно не помнил.

Кажется, Васька упоминал его позавчера, когда рассказывал про рыбалку. Петька оспаривал какой-то Васькин рассказ о плотве. Возможно, соперник или просто сосед. Я решил держаться настороже.

Луг за рекой оказался широким, пологим и длинным, тянущимся от берега до кромки леса метров на триста. Трава, напитанная утренней влагой, стояла высокая, по пояс взрослому человеку. Среди неё пестрели ромашки, васильки и какие-то розовые цветы, которым я не знал названия.

Над лугом гудели шмели, перелетая с цветка на цветок, и это гудение, вместе с запахом мокрых трав, создавало ощущение такого покоя, что на мгновение мне показалось физически невозможным, что через две недели привычный мир перестанет существовать.

Кольцов, два старика и двое мужиков начали косить. Я никогда раньше не видел ручного покоса вживую. Пару раз смотрел по телеку в старых фильмах, да читал описания в книгах.

Косы двигались ритмично и размашисто, их длинные, остро отточенные лезвия шли полукругом у самой земли, срезая траву с характерным сочным звуком.

— Вжих, вжих, вжих, — разносилось по округе.

Трава ровно ложилась рядами. За каждым взмахом оставалась полоса скошенной стерни шириной в метр-полтора.

Моя задача была намного проще. Я должен был ходить следом за мужиками и ворошить вилами скошенную траву, переворачивая её таким образом, чтобы она сохла равномерно. Работа казалась нетрудной, пока я не начал её выполнять.

Через полчаса я понял, что сильно ошибался. Вилы оказались на удивление тяжелыми, а я слишком неприспособленным к такой работе. Необходимо было наклоняться, и поддевая траву зубьями, переворачивать пласт, укладывая его ровно, чтобы солнце и ветер просушили сено со всех сторон.

Бабы делали это легко, почти играючи, их руки совершали выверенные, отточенные годами движения, а вот мои ладони, привыкшие к автомату и компьютерной мышке, к рулю бронемашины, но никогда не державшие вил на покосе, двигались неуклюже, с лишним напряжением, тратя вдвое больше энергии на каждое движение.

Спина заныла через сорок минут, через час начали гореть ладони. Нежная кожа мальчишеских рук не выдерживала трения о шершавую деревянную ручку.

Через полтора часа я почувствовал, что мокрая от пота рубаха прилипла к телу, ноги в кирзовых сапогах вспотели, а в голове начал нарастать тупой, монотонный гул.

Организм протестовал, но я, сцепив зубы, продолжал работать, потому что останавливаться было нельзя. Рядом работали бабы в два раза старше меня, и ни одна из них даже не думала жаловаться.

Рыженькая девочка, которая подсказала мне имя Петьки Зуева, ворошила сено в соседнем ряду. Двигалась она легко и ловко, без видимого усилия, и время от времени бросала на меня быстрые, любопытные, чуть встревоженные взгляды.

Я поймал один такой взгляд и кивнул в ответ, старательно изображая бодрость. Не хотелось выглядеть перед девчонкой слабаком. Получилось, видимо, неубедительно, потому что рыжуля нахмурилась и отвернулась.

Перерыв объявили ближе к полудню. Бабы расселись на краю луга, расположившись под тенью деревьев, которые росли вдоль берега Вазузы, и достав из котомок узелки с