1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

запись в дневнике была сделана двадцать восьмого мая, тогда парень описывал рыбалку на Вазузе с Васькой. Они поймали четырёх ельцов и одного окуня. После этой записи оставалось несколько чистых страниц.

Я раскрыл тетрадку на чистой странице, подумал, потом начал писать. Мне было необходимо структурировать свои мысли, зафиксировать информацию, составить план.

Я привык работать с бумагой: в штабе карты, схемы, расчёты, таблицы были основой планирования. Компьютеры и электронные средства — это удобно, но ни один грамотный штабной офицер не откажется от карандаша и бумаги, потому что компьютер может сломаться, а бумага с карандашом работают всегда.

Писал я, разумеется, осторожно, понимая, что тетрадку могут найти. Использовал сокращения, понятные только мне, шифровал ключевые слова, маскировал записи под обычные мальчишеские заметки. Двадцать лет работы с секретными документами оставили привычку обращаться с информацией аккуратно.

Я набросал грубую схему местности, отметил деревню, речку, лес, холм, дорогу, также пометил количество дворов, примерное число жителей и расстояния до ближайших населённых пунктов.

Получалась примитивная, нарисованная химическим карандашом на последней странице школьной тетрадки оперативная карта, которая могла пригодиться через несколько недель, когда решение придётся принимать быстро, и времени на рекогносцировку уже не останется.

Вечером, когда Наташка уснула, и Екатерина начала возиться с козой в сарае, я тихо вышел из дома.

Деревня затихала, собаки стали лаять реже, мычание коров, возвращавшихся с пастбища, стихло, а дымки из труб поредели. У крайнего дома на лавочке сидели двое мужиков и негромко разговаривали, покуривая.

Я прошёл мимо, поздоровался и свернул к правлению.

Репродуктор на столбе молчал, трансляция уже закончилась. Я подошёл к столбу и встал рядом, задрав голову и разглядывая чёрную тарелку радиоточки.

Через этот нехитрый аппарат сюда приходил голос большого мира, передавали московское время, новости, звучала музыка и речи партийных руководителей. и через тринадцать дней голос Молотова произнесёт слова, которые изменят всё.

— Чего стоишь, Лёшка? — окликнули меня сзади.

Я обернулся. На крыльце правления председатель. Степаныч курил, зажав между большим и указательным пальцем тонкую самокрутку, от которой поднималась голубоватая струйка махорочного дыма.

— Воздухом дышу, Фёдор Степанович, голове полезно.

Он спустился с крыльца и подошёл ко мне, внимательно заглянув в глаза. Я выдержал спокойно и прям выдержал его взгляд, как привык выдерживать взгляды начальства, от командира роты до заместителя министра обороны, которого однажды встретил на совещании в Генштабе.

— Мать твоя говорит, ты газетами интересуешься, — произнёс Степаныч. — Раньше тебя от газет тошнило.

— Так удар по голове, Фёдор Степанович. Многое изменилось.

Председатель пожевал ус, как часто это делал.

— Что в газетах вычитал?

— Про сборы запасников прочитал. Вас тоже вызывают?

Степаныч кинул на меня быстрый, острый взгляд.

— С чего ты взял?

— Объявление в «Бельской коммуне», там годы рождения указаны, вы по возрасту подходите.

Степаныч долго молчал, докуривая самокрутку. Выбросил окурок, растёр его каблуком сапога.

— Подхожу, — сказал он наконец, — Меня с Великой войны списали по ранению, но военкомат, видать, про то забыл, но ничего, две недели повоюем с чучелами соломенными и назад.

Он говорил спокойно, уверенно, и я понимал, что председатель действительно так думает. Сборы — обычная процедура, через которую прошло не одно поколение. Ничего тревожного. Страна сильна, армия могуча, Сталин мудр. Война если и случится, то где-нибудь далеко и закончится быстрой победой, такова была вера этих людей, вера, которую через тринадцать дней реальность разобьёт вдребезги.

Я хотел сказать ему, хотел произнести: Фёдор Степанович, через две недели Германия нападёт, немецкие войска пройдут через эти леса к середине лета, деревню нужно эвакуировать, людей нужно спасать.

Слова застряли у меня в горле, готовые сорваться с языка, но я сумел их сдержать.

Нельзя ничего говорить, всё равно не поверит, решит, что удар по голове повредил мне мозги серьёзнее, чем казалось и начнёт расспрашивать.

А что мне ему ответить? О том, что в теле Лёшки Мишина поселилась душа из двадцать первого века?

Бред. Меня точно сочтут сумасшедшим. В лучшем случае, председатель пожмёт плечами и забудет. В худшем — расскажет участковому, а это чревато серьёзными последствиями.

— Фёдор Степанович, — произнёс я, выбирая слова с осторожностью сапёра, идущего по минному полю, — А если вдруг что случится? Я имею в виду, если вдруг война?

Мужчина повернулся ко мне и некоторое время молча разглядывал. Я заметил, как удивление в его глазах сменилось на настороженность и уважительный интерес.

— С чего ты о войне заговорил? — поинтересовался председатель.

— Газеты читал недавно, там про Европу пишут. Германия уже полмира захватила.

— Ну и что? — Степаныч пожал широкими плечами, — У нас с Германией договор о ненападении, — мужчина осёкся, помолчал пару секунд, а потом добавил: — Слушай, Мишин, ты малец, конечно, башковитый, но голову себе ерундой не забивай. Никакой войны не будет, а если и будет, на то армия есть, на то товарищ Сталин есть. Не бабское и не детское это дело о войне думать.

Мужчина повернулся и зашагал по тропинке к своему дому, а я остался стоять на дороге и смотреть на широкие, чуть ссутуленные плечи председателя, на уверенную, тяжёлую походку пожилого, но крепкого мужчины, который прожил нелёгкую жизнь.

Глава 5

Понедельник начался с мелкого, тёплого, по-летнему ленивого дождя, который зашуршал по тесовой крыше ещё до рассвета и продолжал лить, когда я проснулся.

Капли стучали по подоконнику с мягким, убаюкивающим стуком, и несколько секунд после пробуждения я лежал неподвижно, вслушиваясь в этот звук и пытаясь вспомнить, где нахожусь.

Тело привычно собралось, мышцы напряглись в ожидании сигнала тревоги, рука в очередной раз скользнула к бедру ища оружие, рефлекс, который видимо, будет преследовать меня ещё очень долго.

Потом я вспомнил, всё, что произошло и поморщился, вновь прислушиваясь к звукам.

За перегородкой уже гремела заслонка печи, Екатерина хлопотала с ухватом, двигая чугунки. Наташка спала на лежанке, подтянув к подбородку колени. Я сел, растёр лицо ладонями и прислушался к собственному телу.

Голова была ясной, шишка на затылке почти рассосалась, лишь при надавливании отзываясь тупой болью. Тело чувствовалось отдохнувшим, мышцы пружинили, суставы работали мягко и без хруста. Шестнадцать лет — это такой возраст, когда организм восстанавливается со скоростью, которую взрослый человек воспринял бы как чудо.

Вчерашнее воскресенье я провёл в странном состоянии раздвоенности, тело бездельничало, выполняя предписание Кузьмича о покое, а мозг работал в штабном режиме, выстраивая схему действий на ближайшие две недели.

Результат оказался обескураживающим, ни один из моих планов при ближайшем рассмотрении не выдерживал проверки на реальность. Предупредить высшее руководство страны невозможно,