1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

У него была простая жизнь, было будущее, пусть в виде ремесленного училища в Смоленске и карьеры токаря на заводе, а потом он ушёл в лес и не вернулся, а вместо него появился я.

Закрыл тетрадку, и тяжело вздохнув, убрал её обратно в жестяную коробку. Задул лампу и лёг на продавленный матрас, натянув тонкое одеяло до подбородка, и прислушиваясь к шорохам.

Наташка сопела за перегородкой, видя десятый сон, а Екатерина тихо возилась у печи, готовя тесто для утренних пирогов. До моих ушей доносился стук скалки по столешнице, он звучал приглушённо, ритмично и почти успокаивающе.

Сон долго не приходил. Я перебирал варианты действий, выстраивал планы и тут же отвергал их, находя в каждом фатальные изъяны.

Первый и самый очевидный план, это забрав с собой мать и сестру бежать на восток, подальше от фронта. Добраться до Москвы и затеряться в большом городе.

Вариант казался логичным, но содержал массу практических проблем. Без денег, без связей, без жилья в Москве — это рецепт катастрофы. Документов на проезд нет. Система прописки и контроля за передвижением населения в СССР работала достаточно строго, особенно для колхозников, которые фактически были привязаны к земле. Нашу семью, покинувшую колхоз без разрешения, могли задержать на первой же станции.

Второй вариант — убедить деревенских эвакуироваться, когда начнётся война.

Этот план имел больше шансов на успех, потому что после двадцать второго июня необходимость эвакуации станет очевидной. Государство объявит мобилизацию, начнётся организованная эвакуация промышленных предприятий и населения из западных районов.

Деревню, стоящую в глуши, могут попросту забыть: организованная эвакуация сельского населения Смоленщины, насколько я помнил, проводилась фрагментарно, хаотично, многие деревни остались без внимания властей и попали под оккупацию.

Значит, инициативу придётся брать на себя, но для этого нужен авторитет, которого у шестнадцатилетнего подростка нет и быть не может.

Третий вариант был самым рискованным и самым масштабным. После начала войны, когда фронт подойдёт к Смоленщине, здесь начнётся формирование партизанских отрядов. Партизанское движение в Смоленской области стало одним из крупнейших в стране: десятки отрядов, тысячи бойцов, диверсии на коммуникациях, разведка в тылу противника.

Я мог бы присоединиться к партизанам, и мои знания военного дела, тактики, минирования, организации засад, разведки — всё, что составляло суть моей профессии в прежней жизни, оказалось бы востребованным. Опыт современной войны, перенесённый в условия сорок первого года, мог быть полезен.

Многие партизанские отряды первого периода войны страдали от отсутствия подготовленных командиров, от неумения вести разведку, от незнания тактики действий малых групп.

Мысль была заманчивой, и именно поэтому я отнёсся к ней с особой осторожностью. Опыт научил меня не доверять планам, которые нравятся. Такие планы обычно содержат скрытые допущения, подчинённые желанию, а не реальности.

Реальность, однако же, заключалась в том, что я был шестнадцатилетним мальчишкой без оружия, без документов военнослужащего, без связи с кем-либо из армейского руководства.

Мой боевой опыт являлся бесценным. Я знал, как наводить авиацию через спутниковую связь, как координировать действия бронегруппы по GPS, но всё это знание было здесь абсолютно бесполезным. Зато разведка, маскировка, выбор позиции, организация засады и управление людьми в бою не зависели от эпохи. Война на уровне стрелкового взвода мало изменилась за восемьдесят лет, в этом я был уверен.

С этой мыслью я наконец-то провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Глава 4

Утро воскресенья началось с петушиного крика. Я дёрнулся на кровати и мгновенно сел, рука автоматически потянулась к правому бедру, туда, где в прежней жизни висела кобура с пистолетом. Пальцы сомкнулись на грубой ткани штанов, и несколько секунд я тупо смотрел на свою ладонь, пытаясь понять, что я делаю в деревенской избе.

Петух нагло заорал снова, должно быть, под самым окном моей каморки и я поморщился.

— Вот же, гад пернатый.

Через перегородку доносился шорох, и я понял, что Екатерина уже возилась у печи. Нос уловил запах дыма от разгорающихся поленьев и домашней выпечки. Скорее всего, мать пекла лепёшки из вчерашнего теста.

Я встал, нащупал в полумраке свои кирзовые сапоги, и натянув их на босые ноги, вышел в горницу.

— Доброе утро, мам, произнёс я, зевая.

Екатерина обернулась от печи, отодвинув заслонку чугунным ухватом.

— Доброе, как твоя голова?

— Лучше, почти не болит.

Это была правда. Тело подростка восстанавливалось с поразительной скоростью, которую я давно забыл. В сорок два года ушиб заживал неделю, растяжение — две, а после ночной операции организм приходил в норму сутки, а то и двое. Здесь же одна ночь сна смыла усталость почти полностью.

Мышцы чувствовались упругими, голова была ясной, даже шишка на затылке уменьшилась и почти перестала саднить при прикосновении.

Наташка спала на печи, свесив одну руку с лежанки, её светлые волосы разметались по подушке, рот был приоткрыт, и время от времени она причмокивала губами, как младенец. Я несколько мгновений смотрел на неё, а затем отвёл взгляд.

Умылся у рукомойника, обжигаясь ледяной водой, провёл мокрыми пальцами по лицу, машинально проверяя щетину, и поймал себя на том, что у меня нет щетины, лишь гладкие щёки, да мягкий мальчишеский пушок над верхней губой.

За завтраком, который состоял из пресной лепёшки, кружки молока и печёной картофелины, я осторожно расспрашивал Екатерину о деревенских делах. Говорил мало, больше слушал, направляя разговор в нужное русло.

Екатерина рассказывала охотно. Деревенские женщины, лишённые мужской компании, привыкли разговаривать с детьми как со взрослыми, делиться тревогами и заботами, которые некому больше было поверить. Из её слов я узнал многое.

Деревня насчитывала тридцать семь дворов. Колхоз имени Кирова считался середнячком, не передовиком, но и не отстающим. Председатель Фёдор Степанович Рогов, тот самый Степаныч, руководил колхозом с тридцать четвёртого года, мужик он был крепкий, хозяйственный, бывший унтер-офицер царской армии, прошедший Первую мировую и почти всю Гражданскую.

Бригадиром полеводческой бригады работал Кольцов Степан Ильич, молодой, тридцатилетний, крикливый, но справедливый мужик.

Учительницу в школе, звали Мария Павловна Синицына, та самая, что ругала Алексея Мишина за двойки по арифметике, строгая немолодая женщина, приехавшая в Залесье из Твери в двадцатых годах.

Фельдшерица Анна Ильинична Зотова являлась единственным медицинским работником на три окрестные деревни, уехавшая сейчас в Нелидово к дочери.

Кузнец Тимофей Захарович, которого все звали просто Захарыч, был огромным, молчаливым мужиком, умеющим гнуть подковы пальцами.

Я слушал с искренним интересом, запоминая все подробности.

После завтрака вышел во двор. Хозяйство Мишиных было небогатым и включало в себя избу-пятистенок, рубленную