1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Васька удивлённо моргнул.

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Ну… — протянул он, — батька мой точно идёт и дядька Иван, и Кольцов Степан, и Гришка Пятаков. Человек восемь, кажись. Мамка расстраивается, ворчит, опять без мужиков в покос останемся. А батька смеётся, говорит, за две недели обернусь, чего переживать.

Я кивнул. Восемь мужчин из деревни в тридцать пять дворов — это существенная часть трудоспособного мужского населения. Когда начнётся война, их мобилизуют уже по-настоящему.

Бабы, старики и дети будут тянуть хозяйство одни с осени сорок первого и до конца оккупации, если, конечно, выживут.

— А твой батька, — начал Васька и осёкся, бросив на меня быстрый, виноватый взгляд.

— Что с моим отцом? — спросил я прямо.

Васька замялся, ковыряя ногтем щепку на перилах.

— Ты правда не помнишь? — поинтересовался он, с грустью глядя на меня

— Угу, — кивнул в ответ.

— Ну, дядя Петя, отец твой… помер три года назад. Он же на лесоповале работал, дерево на него упало, тебе тогда тринадцать лет было.

Я проглотил это известие молча, вспоминая, как меня встретила Екатерина. Она уже потеряла мужа, и мысль о потере сына была для неё невыносимой.

— Прости, Вась, — произнёс я, — Помню, что его нет, а подробности как в тумане.

Васька серьёзно кивнул.

— Ничего, Кузьмич говорит, память вернётся. У Федьки Косого вернулась, и у тебя вернётся. Ты крепкий, глядишь, через неделю опять будешь как новенький и всё вспомнишь.

Столяров махнул мне рукой и побежал куда-то по своим мальчишеским делам, а я остался сидеть на крыльце, собирая по крупицам картину чужой жизни.

Я оказался в теле Алексея Петровича Мишина, шестнадцатилетнего подростка и ученика седьмого класса деревенской школы. Отец его погиб в тридцать восьмом году на лесозаготовках. Мать Екатерина, была колхозницей, а также имелась сестра Наташа, которой недавно исполнилось семь лет и друг Васька Столяров: бойкий, забавный и очень говорливый пацан.

Информации катастрофически не хватало, я знал ничтожно мало о человеке, роль которого мне предстояло играть.

Чем он увлекался? Какие у него были отношения с одноклассниками? Какие планы он строил на будущее? Ответы на эти вопросы приходилось добывать по кусочкам, через разговоры с окружающими, стараясь при этом не вызвать подозрений своим чрезмерным любопытством.

Вечером, когда солнце опустилось за верхушки деревьев и длинные тени легли на деревенскую улицу, Екатерина позвала ужинать. Стол был скудным: миска щей из квашеной капусты, варёная картошка, кусок хлеба и кружка молока. Наташка сидела рядом со мной и болтала ногами под лавкой, цепляясь за мой локоть.

— Лёш, — Екатерина села напротив, подперев щёку кулаком, — послезавтра понедельник, Степаныч просил подводу на покос готовить. Рук-то не хватает, сам видишь, мужиков в деревне считай, что нету, кто на заводе в Белом, кто на стройке.

Я подумал. Покос — это тяжёлая физическая работа, требующая навыков, которых у подполковника Дронова, проведшего всю сознательную жизнь в казармах и на полигонах, разумеется, не имелось. Косить траву литовкой я никогда в жизни не пробовал. Можно было сослаться на больную голову, но бесконечно отлынивать от работы в деревне, где каждая пара рук на счету, не получится. Это вызовет вопросы, пересуды, недоброжелательное внимание соседей.

— Попробую, — сказал я, — только если голова позволит.

— Может, на вилах лучше, ворошить сено, это полегче, — Екатерина покачала головой.

— Хорошо, мам.

Она помолчала, глядя на меня тем самым изучающим взглядом.

— Ты другой стал, Лёш, — произнесла она тихо, — Говоришь по-другому, смотришь по-другому. Раньше ты вон носился с утра до вечера, рот не закрывался, а тут сидишь, молчишь, думаешь о чём-то, как старик.

Я замер с ложкой на полпути ко рту.

Вот оно, материнское чутьё уловило то, что я пытался скрыть.

Она видела изменения, которые были очевидны для человека, знавшего своего сына всю его жизнь, с момента рождения, и по сей день. Интонации, жесты, мимика, взгляд — всё это изменилось, потому что прежними серыми глазами, теперь смотрел на мир совершенно другой человек.

— Голова, мам, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Кузьмич говорит, после удара так бывает, пройдёт.

Она кивнула, но морщинка между бровей осталась. Я понимал, что объяснение с ударом головы не может служить вечным прикрытием. Рано или поздно память должна будет вернуться, и мне придётся убедительно изображать прежнего Алексея Мишина, которого я никогда не знал. Задача была, мягко говоря, затруднительной.

После ужина Екатерина уложила Наташку на печь, девочка заснула мгновенно, свернувшись калачиком под лоскутным одеялом.

Я сидел у маленького окна в своей каморке за перегородкой и смотрел на синеющий закат, который медленно гас за верхушками леса. Комната оказалась совсем крошечной: кровать, табуретка, гвоздь на стене, на котором висела зимняя телогрейка.

На подоконнике стояла керосиновая лампа и лежала самодельная рогатка. Под кроватью я обнаружил жестяную коробку из-под монпансье, в которой Алексей Мишин хранил свои сокровища: несколько цветных камешков, перочинный нож с обломанным лезвием, засушенный жук-олень внушительных размеров, смотанная в клубок леска с крючком, огрызок химического карандаша и тетрадка. Школьная тетрадка в косую линейку, исписанная ровным, старательным почерком.

Я зажёг керосиновую лампу и раскрыл тетрадку. Почерк был мальчишеским, крупным, с характерным нажимом ученика, которого строгая учительница приучила писать аккуратно. Это был дневник, личный, не школьный.

Записи начинались с марта сорок первого года и велись нерегулярно, с перерывами в несколько дней, иногда в неделю.

Алексей писал, что четырнадцатого марта, получил двойку по арифметике и учительница, Мария Павловна обозвала его лентяем. Парень не был согласен с этим определением и очень переживал, потому что у него никак не получалось умножать и делить дроби.

Затем он писал, что двадцать первого марта, они с Васькой Столяровым ходили на реку и видели лисьи следы. Алексей описывал прогулку настолько эмоционально, что мне стало даже немного завидно.

После этого мальчишка рассказывал в дневнике о письме, пришедшим из Смоленска от тётки. Тетя Зина звала его в город и хотела, чтобы он поступил в ремесленное училище.

Ещё одна запись датировалась седьмым апреля, Леша писал о своей однокласснице Вале Громовой, которая поделилась с ним учебником по арифметике, писал он о девочке с восхищением, и я сразу понял, что парнишка был в ней влюблён.

Я читал эти записи и чувствовал, как изнутри начало подниматься сожаление, от которого перехватило горло.

Лешка Мишин был обычным деревенским мальчишкой, который ходил в школу, мучился с дробями, бегал на рыбалку с другом, краснел, наверное, когда умная девочка дала ему свой