Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

И ничего с этим поделать он не мог, хотя по строгому флотскому регламенту кораблём командует исключительно капитан. Но как можно было возражать тому человеку, которого ты с юности считаешь живой легендой, одним из столпов нового русского флота? Пусть его и сильно гложет, что эта самая Легенда не увидит, насколько он профессионален, ведь присутствие Крюйса не даёт возможности реализоваться в полной мере, проявить свои навыки и таланты. Это было как служить под началом Бога морей, но быть вынужденным оставаться в его тени, не имея шанса доказать свою собственную ценность.

И вот теперь — этот жест. Команды капитана посыпались как из рога изобилия, освобождённые от невидимых пут сдержанности. Если Крюйс смог ещё выждать секунд пятнадцать-двадцать, прежде чем отдать приказ на удар носовой артиллерии по флагману английского флота, то Капитан, сгоравший от нетерпения и желания действовать, сделал бы это ещё минуту назад, а то и раньше. Каждый миг промедления казался ему упущенной возможностью, секундой, подаренной врагу.

Между прочим, генерал-адмирал прекрасно это понимал и видел, проницательным взглядом оценивая амбиции и профессионализм своих подчинённых. Он прекрасно осознавал внутреннюю борьбу капитана, его жажду проявить себя. Сказывался опыт прожитых лет и наблюдение за многими морскими офицерами, оценивая каждого из них, кто был в резерве на должности капитанов кораблей.

Поэтому, отдавая бразды правления командованием подающему надежды капитану первого ранга, Крюйс делал это не только из тактических соображений, но и как мудрый наставник. Он знал: если этот человек справится со всеми поручениями, если генерал-адмиралу понравится то, как он поведёт бой, то уже завтра этот Капитан станет контр-адмиралом. Это был не просто приказ, это был вызов и обещание, шанс, которого он ждал всю свою флотскую жизнь.

— Бах! Бабах! — разорвав рёв ветра и плеск волн, ударили два «Единорога» — корабельных орудия первой конструкции.

И хотя по слухам, что ширились по флоту, скоро, зимой, ближе к весне, должны были начать устанавливать уже какую-то вторую конструкцию, более усовершенствованную, нынешние «Единороги» демонстрировали свою грозную мощь. Каждое орудие было произведением инженерного искусства, тяжёлое, но идеально сбалансированное, способное метать свои чугунные снаряды с удивительной точностью и дальностью. Их мощный рёв сотрясал палубу под ногами, а клубы едкого порохового дыма на мгновение окутали носовую часть, прежде чем были подхвачены ветром.

И эти, пусть и «старые», пушки били более точно, дальше, чем английские. Их смертоносный груз, разогнавшись по длинному стволу, устремился к цели, неся гибель.

Два ядра, выпущенные из носовых орудий «Петра Алексеевича», ударили по английскому кораблю «Виктория». Первое ядро, залетев по навесной траектории, ударилось о палубу, проламывая её с ужасающим треском.

Место удара превратилось в фонтан из щепок и обломков. Две толстые дубовые доски от этого удара резко поднялись вверх, словно гигантские, невидимые кулаки, подбрасывая и сильно ударяя сразу четверых английских бойцов, которые как раз изготовились для абордажного боя, держа в руках абордажные сабли и пистолеты.

Их радостные лица, ещё секунду назад полные предвкушения, исказились гримасами боли и удивления. Ещё трое англичан получили разной степени ранения от разлетающейся в разные стороны щепы, которая с силой врезалась в плоть, оставляя глубокие порезы и ссадины. Крик боли смешался с шорохом обломков, падавших на палубу.

Ещё одно ядро «Единорога» попало прямо в бабскую морду, искусную, но от того не менее уродливую фигуру, вырезанную из дерева, которая до этого грозно смотрела на русских моряков, предвещая им скорую погибель.

Она была олицетворением английской дерзости, вызовом, брошенным в лицо русскому флоту. Теперь же она, казалось, вопила в беззвучном ужасе, разлетаясь на куски. Деревянная голова раскололась с глухим стуком, обнажив гнилую древесину и рассыпавшись на десятки фрагментов, один из которых, кажется, даже угодил в офицера, стоявшего на юте, но тот был слишком далеко, чтобы получить серьёзные ранения.

И до конца так и не было понятно, какой же удар на самом деле является более значимым в начале этого сражения: тот, который ранил сразу семь английских солдат, готовящихся к абордажному бою, физически ослабив противника, или тот, кто искорёжил бабскую морду, на которую нет-нет, но и засматривались те матросы и даже офицеры, которые стояли в носовой части русского флагмана.

Суеверий в России ещё было слишком много, на флоте же их было как бы не вдвое больше. Каждый моряк, от юнги до старого боцмана, верил в приметы, в добрых и злых духов моря, в то, что деревянная фигура на носу корабля — это его душа и защитник.

Так что даже поручик морской пехоты, командующий носовой артиллерией, человек военный и прагматичный, и тот чуть было в голос не рассмеялся, увидев, насколько оказалось обезображенным лицо только что грозной женщины, вырезанной из дерева и разукрашенной в тёмные, зловещие цвета. Этот символический удар, несомненно, подкосил дух английских моряков сильнее, чем несколько раненых.

Глава 5

Неподалеку от Каттегата.

18 октября 1726 года.

Морской бой — это не скоротечная стычка. Корабли долго приближаются друг к другу, маневрируют, обмениваются редкими, пристрелочными выстрелами. Порой от нетерпения некоторым так и хочется словно бы мысленно подтолкнуть свой корабль, чтобы тот как можно скорее уже приблизился к врагу и наконец решился исход… Это было время тягостного ожидания, когда каждый нерв натянут до предела, а секунды кажутся вечностью.

Но когда корабли всё же приближаются на дистанцию прямого выстрела, вот тогда время кажется, что стократно увеличивается в своей скорости. Каждый выстрел, каждый удар, каждый крик ощущался с невероятной остротой, растягиваясь в сознании, пока вокруг бушевал вихрь огня, дыма и смерти.

Именно в этот момент уже заработали русские штуцеры. Это были не просто стрелки, это были морские пехотинцы, обученные действовать в условиях морского боя, стрелять метко и быстро. Они слаженно отрабатывали пятёрками: три стрелка вели огонь, два других, находясь за их спинами, заряжали новые ружья, чтобы тут же передать их тем, кто отстрелялся.

Этот отлаженный механизм позволял поддерживать непрерывный, плотный огонь. Они отходили в сторону, предоставляя возможность выстрелить и своим товарищам, постоянно меняясь, создавая живую, смертоносную цепь.

Даже на таком большом корабле, как «Пётр Алексеевич», носовая часть не предполагала нахождение здесь большого количества людей, но благодаря дисциплине и тренировкам, ограниченное пространство использовалось с максимальной эффективностью. Каждая пятерка работала как единый организм, их ружья извергали смертоносный град пуль, нацеленных на офицеров и самых заметных бойцов противника.

Англичане тоже открыли стрельбу,