Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Хотя те были не совсем обычными, а усовершенствованными, с конусными каморами, что увеличивало скорость и безопасность заряжания, а также повышало дальность и точность стрельбы. Каждая русская пушка была на вес золота, и каждая была совершеннее, чем у противника.

Неожиданно для англичан, в борт английского флагмана, находящегося сейчас на расстоянии всего сорока шагов, полетели бутылки с зажигательной смесью. Это была не просто греческая смесь, а специально разработанный состав, подобранный таким образом, чтобы он не столько давал жару и огонь, сколько клубился едким, густым дымом.

Разбиваясь о борт, бутылки тут же вспыхивали, и в воздухе мгновенно начал распространяться тяжёлый, удушливый чёрный дым. Он стал проникать в английские бойницы, где и без того было душно, жарко и не хватало свежего воздуха, создавая идеальные условия для хаоса. Задушливый смог ослеплял канониров, вызывал кашель и рвоту, превращая внутренности корабля в адский котёл.

Дым, едкий и густой, забивался в лёгкие, вызывая удушье и панику среди английских моряков. Видимость резко падала, и англичане, застигнутые врасплох, не могли понять, что происходит, их строй и дисциплина начали пошатываться.

И тут началось… Грохот, словно сам ад разверзся, сотряс воздух. Два флагманских корабля, «Пётр Алексеевич» и «Виктория», практически синхронно извергли свои заряды. Десятки ядер с визгом прорезали плотный воздух, неся смерть.

Но русские добавили к этому ужасу ещё одно измерение: картечь из коронад, словно шторм из тысяч стальных горошин, обрушилась на борт английского флагмана, превращая его в мясницкую лавку.

Страх был осязаем, он пропитал влажный морской воздух. Оба исполина, объятые пламенем и дымом, совершили залп, содрогнулись и глубоко накренились на противоположные стороны, казалось, вот-вот опрокинутся, поглощенные пучиной. Казалось, гравитация потеряла власть над ними.

Но скрип и стоны деревянных конструкций удержали их, и с медленным, мучительным усилием они вновь выровнялись, возвращаясь в шаткое, но устойчивое положение. Оценить происходящее в этот первозданный момент хаоса было решительно невозможно. Это был не бой, это было апокалиптическое столкновение стихий.

Дым от сожжённого пороха не просто затянул оба корабля, он стал непроницаемой, едкой пеленой, которая душила и ослепляла. Из этой ядовитой мглы, словно из враждебного тумана, продолжали лететь щепки — не просто деревянные обломки, а заточенные осколки, с удивительной лёгкостью разрезающие ткань и плоть, впивающиеся глубоко, оставляя после себя рваные раны.

Крики агонии, стоны раненых, сухой треск мушкетных выстрелов, заглушаемый громом пушек — всё это слилось в оглушительную, неразборчивую симфонию разрушения. Разобрать, кто кого и где, кто враг, а кто свой, было практически невозможно.

Практически… Но не для всех. Если бы не изнурительные, порой доводящие до изнеможения тренировки, которые, к удивлению многих матросов и офицеров, с пугающей точностью воспроизводили тот самый ад, что сейчас разворачивался вокруг. На учениях никто и представить не мог, что подобный ужас окажется реальным. Тогда в него не верилось, казалось преувеличением, но сейчас каждое движение, каждый инстинкт, отточенный до автоматизма, спасал жизни.

Командиры, несмотря на весь этот кошмар, не растерялись. Их голоса, сорванные от крика, резали воздух, пробиваясь сквозь грохот. Матросы и солдаты, лишенные зрения в дыму, ориентировались уже по интонации, по знакомым обертонам, а порой и по тем самым «красочным» выражениям, к которым они привыкли — и что бы тут могли поделать без исконно русского мата? — находили друг друга.

В этом кромешном дыму можно было не увидеть своего товарища, но при этом почувствовать твёрдое, надёжное плечо рядом. Вспоминались тренировки с завязанными глазами, где каждый учился чувствовать пространство, своих собратьев по оружию. Так что каждый солдат, каждый орудийный расчёт интуитивно знал своё место, свою «точку», и не покидал её, оставаясь со своим плутонгом, чтобы продолжать сражение, даже если мир вокруг рушился.

Может, именно поэтому русские выстрелы в сторону английского корабля звучали более слаженно, более ритмично, чем могли ожидать враги. Может, именно поэтому русские абордажные кошки первыми взметнулись в сторону английского флагмана с лязгом цепей и глухим стуком железа, начиная неотвратимо притягивать два изувеченных корабля друг к другу.

На английском же корабле, помимо всего прочего, стало невыносимо скользко. Палуба была залита кровью, перемешанной с осколками дерева и внутренностями, превращаясь в смертельную ловушку. Коронады, обрушившие такой мощный стальной огонь на головы англичан, сделали своё дело: даже бравые английские офицеры, повидавшие на своём счету не одно сражение, те, кто, казалось, с усмешкой смотрел смерти в глаза, начали откровенно теряться в обстановке, которую они даже в самых мрачных кошмарах не могли предвидеть. Их непоколебимая британская выдержка давала трещину.

Половина экипажа английского флагмана, включая усиленные абордажные роты, была выкошена этим сокрушительным залпом, предшествующими, работой снайперов в вороньих гнездах и солдат на палубе. Английские тела, изуродованные картечью, превратили палубу в живой ковёр из мяса и костей, преграждая путь и деморализуя оставшихся в живых.

Дым постепенно рассеивался, являя взору жуткую картину. Солдаты с упорством, достойным лучшего применения, тянули канаты, притягивая оба корабля друг к другу. Было уже видно, что и русский корабль имел зияющие дыры выше ватерлинии, а одна из его мачт была практически снесена, держась лишь на обрывках снастей, но английский флагман выглядел как настоящее решето, изрешечённое ядрами и картечью. Вот только потопить такой мощный корабль можно было лишь двумя способами: либо полностью лишить его сопротивляющегося экипажа, либо попасть в пороховую комнату, эту смертоносную камеру, полную взрывчатки.

— Бах! Бабах! — между тем, «Пётр Алексеевич» дал полный залп ещё и левым бортом, отправляя очередную порцию ядер и картечи в сторону другого противника.

Ближайший английский линейный корабль, кроме «Виктории», находился на таком расстоянии, с которого, по всем морским правилам, никто не стреляет — нужно было сблизиться. Вот только новые русские пушки били всё равно чуть дальше, чем у англичан, поэтому попадания были… На излёте, но когда трещит борт, когда из сорока ядер всё же шесть прилетают прямо на палубу, еще некоторые выше ватерлинии, сея смерть и разрушения, мало кто сможет сообразить, насколько серьезная эта угроза от русского корабля.

И вот на том линкоре, который был сестрой-близнецом английского флагмана, явно растерялись. Они готовились к тому, что следующий, чуть позади русского флагмана, другой русский линейный корабль ещё только огрызается носовыми орудиями, а тут оказывается, что уже прилетело и в борт от самого «Петра Алексеевича», который уже должен был быть занят схваткой с «Викторией». Эта внезапная атака с фланга полностью сломала их ожидания