Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

же эти люди, несомненно отважные, первые, поистине морские воины русского царя, отчаянно старались перекрыть отсутствие профессионализма яростной, граничащей с безрассудством и фанатизмом отвагой. Он видел, как они шли на верную смерть, просто чтобы доказать свою преданность, как учились на ошибках, оплаченных кровью.

Сейчас всё было иначе. Однако, был и период, совсем недавно, когда Крюйс наблюдал, как государь, словно уставший от собственной непоколебимой воли, охладел к своему «главному детищу жизни», как он когда-то называл флот. Корабли, гордо стоявшие на причалах, начинали гнить, их доски стонали под натиском времени и сырости. Новые верфи продолжали трудиться, но строительство шло вяло, без былого рвения, что царило ещё пятнадцать лет назад, когда корабелов было меньше, а опыта — и подавно. Тогда горели глаза, а после — лишь рутина, ленивая, обыденная, без огня и мотивации. Полтора года назад император резко вернул этот азарт.

Корнелиус, человек прагматичный и умудренный жестоким опытом, прекрасно понимал, что в России многое зависит от того, насколько пристально государь смотрит за теми или иными вещами. Если царское око было обращено на флот, то ни один чиновник, ни один подрядчик не посмеет с риском для собственной головы, или даже перспективой быть посаженным на кол, откровенно воровать, игнорировать свои обязанности или предаваться лености. Царский гнев был страшнее морской бури.

Но как только государь, казалось, потерял цель в жизни после победы над шведами, когда великая цель была достигнута, а новая ещё не обрела чётких очертаний, его стало чаще одолевать меланхолия. Император всё глубже погружался в запои, его пиры становились всё более безудержными, словно он пытался заглушить внутреннюю боль. Смерть собственного сына, Алексея, конечно же, глодала русского императора, истощая его изнутри. Он не был сложен из стали, как многие думали; под грозной внешностью скрывался человек, истерзанный потерями и бесконечной борьбой.

И вот, словно по наитию, произошло чудо, когда государь, как шептались во дворце, был исцелён Пресвятой Богородицей. В это Корнелиус Иванович, рациональный голландец, всё больше начинал верить, и даже раздумывал над тем, чтобы принять православие всей своей душой, ощущая некое высшее провидение. Это стало тем поворотным моментом, что дал новый, мощнейший толчок к развитию флота.

Такой, что даже старик Корнелиус Крюйс словно бы помолодел лет на тридцать, и с прежним юношеским азартом принялся за новое дело. Он нутром чувствовал, что вот оно, именно сейчас, в этот период, и есть то главное предназначение, ради которого Господь Бог направлял этого человека, и волей судьбы он оказался именно в России.

Никогда прежде не было такого мощного финансирования, никогда такого всеобъемлющего контроля. Впрочем, достаточно было лишь задать нужный вектор и создать соответствующее настроение для корабелов, чтобы они с утроенным азартом принялись выполнять все заказы. Конечно, оплата и договоры с корабельными верфями были продуманы с поразительной хитростью: самим подрядчикам было крайне выгодно строить корабли быстро и качественно, потому что государственная приёмка была беспощадна. Если корабль «завернут», то последствия будут крайне болезненными — и не только физически. Верфь могла полностью сменить руководство, и даже самых работников, лишив их куска хлеба и чести.

На самом деле, в Европе всё ещё считали, что России до сих пор не хватает корабельных дел мастеров, хорошего леса, других компетенций. И поэтому европейские инженеры и плотники рвались на работу в русские земли. Они ехали с огромным желанием и наивной верой, что заработают баснословные деньги, смогут достаточно скоро, может быть, лет через пять, вернуться к себе домой богатыми и соответственно уважаемыми людьми, не подозревая о всех суровых реалиях новой, стремительно строящейся империи.

На верфях же кипела работа, не прекращавшаяся ни на минуту. День и ночь, без устали, стучали молотки, заглушая прибоя. В воздухе висели крики корабельных мастеров, смешанные с забористой бранью, едким дымом вареных смазочных составов на основе смолы и раскаленным запахом железа. Казалось, сама земля стонала под этим нескончаемым натиском. Ночи на верфях были настолько светлы от бесчисленных костров и жаровен, что их пылающее освещение порой казалось ещё более ярким и пронзительным, чем скудный свет северного солнца. Тени плясали, выхватывая из темноты исполинские остовы строящихся кораблей, похожие на скелеты доисторических чудовищ, готовых восстать из небытия.

Конечно, разводить такие мощные костры в непосредственной близости от деревянных гигантов было смертельно опасно — одна искра могла обратить месяцы труда в огненный ад. Потому была принята строжайшая «Резолюция безопасного труда», свод правил, написанных кровью прежних ошибок. Любое, малейшее отступление от предписанного каралось немедленно и беспощадно. Штрафы были драконовскими, а для особо злостных нарушителей — показательное наказание, чтобы ни у кого не возникло даже мысли пренебречь безопасностью. Каждый взмах топора, каждый удар молота был под присмотром.

И вот сейчас, флагман всего российского флота, величественный «Наследник престола Пётр Алексеевич», словно живой хищник, неумолимо приближался прямо к середине кильватерного строя. Он врезался в него, рассекая волны с уверенностью, которая приводила в полное замешательство ошарашенных английских офицеров. Их лица, до этого надменные и самоуверенные, исказились недоумением при виде такого непонятного и дерзкого маневра. В голове Корнелиуса Крюйса вихрем проносились мысли, сплетаясь в сложный узор из стратегических расчетов, давних воспоминаний и предвкушения боя.

У Крюйса, адмирала-теоретика и практика, был целый штат штабистов-аналитиков, собранных из опытнейших людей. Во главе этого уникального отдела бывший командующий, граф Федор Матвеевич Апраксин, ныне находившийся на пенсии, но, к счастью, ещё живой и проницательный. Немало трудов стоило Крюйсу убедить старого графа не прозябать бесцельно в своём поместье, предаваясь меланхолии и ностальгии, выпивая срываться на прислуге, вымещая на них злобу за «недооцененность». Сейчас он возглавил аналитический отдел флота. Он рисовал картины будущего величия, играл на чувстве долга и славы.

И удивительно, как старик Апраксин, с его, казалось бы, угасающей энергией, ухватился за эту идею! Пребывание в бездеятельности около полугода, когда вокруг творились такие грандиозные события, сильно тяготило его, словно ржавчина разъедала некогда острый ум. Ноги уже начинали отказывать, а дух угасал. И вот, едва получив назначение, а главное — услышав похвалу от самого государя за то, что «старик не отказался от дела», Апраксин словно помолодел! Ноги стали крепче не по дням, а по часам, и он стал носить уже кажущееся не таким старым тело с прежней офицерской выправкой, порой до глубокой ночи просиживая над картами и донесениями.

Аналитики, возглавляемые вновь обретшим силы Апраксиным, выдали отчёт, что нынешний русский флот, хоть и молод, по многим параметрам превосходит английский. Он, конечно, был ещё несколько хуже голландского, но