Потерянное эхо - Фарха Таннба

во всех этих играх, продиктованных этикетом, и не чувствовать себя в долгу у Красного барона. Небезопасно, даже слегка тревожно, и отделаться от этого ощущения майстерин никак не могла, хотя понимала: Мейтнер наверняка воспринимает её согласие как должное и не видит в нём капитуляции.

У дверей её встретил пожилой мужчина с сухим, точно высеченным из тёмного дерева лицом, непроницаемости которого мог бы позавидовать сам адмирал Илаи. Проследовав в дом за слугой — бывшим дворецким барона, оставшимся на службе даже после становления Республики? управляющим? кем он вообще был? — Рубидия изо всех сил старалась не сверлить тому спину и не задаваться вопросом, зачем Мейтнеру прислуга. Ну не понимала она легкости, с которой люди могли впускать в свой дом кого-то постороннего и разрешать ему касаться собственных вещей, но в ней, скорее всего, говорила привычка алых магов. Она же и в лаборатории не позволяла ни лаборантам, ни студентам подходить к рабочему столу без её надзора, а дом почти любого мага-артефактора неминуемо становился ещё мастерской, пускать в которую непосвященных было просто опасно. Но Мейтнер едва ли оставлял дома незавершенные артефакты, а особо ценные вещи точно хранил в сейфе или банке, и потому мог не опасаться, что прислуга случайно сдвинет и повредит какой-нибудь экспериментальный образец. Крылья в расчёт брать не стоило, едва ли Мейтнер хоть кому-то позволял их касаться — не для того он добивался разрешения хранить их дома, а не в арсенале, как положено.

Взор Рубидии скользил по интерьеру, который не отличался кричащей демонстративной роскошью. Качественная, не вычурная и даже почти скромная мебель, элегантные лампы, приятные взгляду цвета, пара небольших акварелей на стене прихожей — на первый взгляд, достаточно простых, но если присмотреться, то мастерство художника становилось очевидным. На первой картине живой солнечный свет золотил северный город, едва тронутый ранней весной и потому серый, но в каждом штрихе уже чувствовалось предчувствие близкого тепла и пробуждения. На второй была изображена надвигающаяся гроза, и чернильно-синяя туча поднималась из-за светлого перелеска, сочного и зелёного, облитого полуденным солнцем. И тревожное предштормовое небо так ярко контрастировало с безмятежной землёй, что Рубидия даже на миг замедлила шаг перед изумительным рисунком.

Но времени рассматривать акварели у неё не было. Хозяин уже ждал её, и уделять картинам внимания больше, чем ему, смотрелось вопиющим неуважением.

— Добрый вечер, майстерин Гаусс. Рад видеть вас в добром здравии, — поприветствовал Мейтнер её лёгким наклоном головы. За прошедшие годы он не слишком сильно изменился. Если Эрсин с возрастом, казалось, лишь поседел, обзавёлся морщинами и перестал стесняться шрама, который после войны непременно пытался прикрыть отрощенными вопреки уставу волосами, то Лотар, и в юности отличавшийся более крепким телосложением, слегка погрузнел, а его русые волосы седина почти не тронула. В Нердинском сражении вице-адмирал был ранен и потому держал левую руку на перевязи. Тем не менее, серо-зелёные с карим глаза смотрели всё так же внимательно, как и в юности. Ничего удивительного: насколько могла судить майстерин, характер у него ничуть не изменился, и даже на крыльях он до сих пор летал едва ли не чаще молодых авиаров.

— Добрый вечер. Взаимно, господин Мейтнер, — вернула жест вежливости Рубидия. Это просто часть этикета, на самом деле они друг другу почти безразличны, поэтому затягивать встречу и вести светские беседы точно не стоит. — Я думаю, нам стоит сразу приступить к делам.

— Не стану возражать, майстерин. Вы осмотрите артефакт и оцените его повреждения, а заодно мы с вами поговорим, как и подобает старым знакомым.

Вице-адмирал провёл её в свой кабинет, где и хранил крылья. Да и не только их: на книжных полках алая майстерин воочию увидела знаменитую коллекцию рутилиевых звёзд. Сорок пять, по одной на каждую победу, одержанную Красным Бароном в воздушном бою — во время Великой Войны Мейтнер завёл себе привычку заказывать драгоценную рутилиевую звезду за каждого убитого им вражеского пилота.

Лотар Мейтнер всё-таки был на редкость тщеславен.

Сдержав лёгкую усмешку, Рубидия отвела взгляд от закалённых огнём разноцветных граней. Она оглядела комнату и не могла не отметить легкой небрежности, которая чувствовалась повсюду. И в бумагах на столе, и книгах, расставленных на полках шкафа на первый взгляд не было особого порядка, но измененный взор майстерин позволял ей понять, что естественные потоки эфира в этой комнате текут ровно, не рассеиваются на пыли и соре, не встречаются с неожиданными препятствиями. Похоже, вице-адмирал желал всегда знать, касался ли кто-нибудь его вещей, и потому тщательно следил за малейшими изменениями в обстановке. Внимание майстерин привлекло кресло, явно заказанное уже после становления Мейтнера авиаром, со слишком уж специфической спинкой, которая должна была разгружать усталые плечи и спину летуна и при этом не давить на импланты. Как выяснилось много лет спустя после создания первых авиаров, несмотря на все усилия целителей и почти идеальное сведение эфирных потоков в человеческом теле, нагрузка на костно-мышечную систему авиара всё же оказывалась чрезмерной, особенно при долгом ношении крыльев и недостаточном отдыхе. Все пережившие Великую войну авиары столкнулись с последствиями многодневного перенапряжения, когда даже спать им приходилось в крыльях, с полностью подключенными имплантами, и каждый из старших летунов страдал от хронической боли. Рубидия знала об этом исключительно от целителей, даже Эрсин не признавался ей и старался скрыть приступы боли, когда она внезапно накатывала и заставляла его неестественно сжаться.

Майстерин невольно посмотрела на Мейтнера, который тем временем с удивительной ловкостью вытаскивал из футляра и разворачивал крыло с алой перепонкой. Точно в молодости, он почувствовал её взгляд и чуть заметно ухмыльнулся в полуобороте, а затем поманил её к себе.

— Вот, майстерин, что осталось от крыльев на этот раз. Берёг их как мог, но сами понимаете, война…

Рубидия сдержанно кивнула и потянулась за артефактом. Просмолённая ткань перепонки оказалось достаточно прочна, чтобы выдержать падение Мейтнера, не порваться и не лопнуть… почти не порваться. Ярко-красное полотнище, цвет которого ничуть не потускнел за двадцать с лишним лет, почернело и расползлось в лоскуты на каркасе. Нахмурившись, Рубидия счистила истлевшие лохмотья, чтобы рассмотреть металл остова. Под остатками ткани рутилий пожелтел почти до золотисто-бронзового цвета. Его будто прокалили, но Мейтнер точно бы не стал греть артефакт специально. Вглядевшись в эфирные потоки, Рубидия поняла, что с момента, когда она последний касалась артефакта, сеть текущего сквозь металл эфира, стала обширней и гуще, слишком густой, чтобы при максимальной нагрузке не перегревать рутилиевый каркас. Похоже, Мейтнер под Нердином попытался выжать из крыльев максимальные скорость и мощность, а