Медиатор Империи. Том 1 - Евгений Неволин

сегодня мной было принято волевое решение: немедленно загнать эту опасную хреновину в какой-нибудь ближайший ломбард. И желательно, чтобы меня кинули не слишком сильно, потому что я не имею ни малейшего понятия о местных реалиях, ценах и курсах к какой-нибудь из их валют. Как вообще тут пошла история в этом мире? А вдруг тут доллар до сих пор стоит по тридцать?

— Ага, тридцать копеек, размечтался, как в Союзе. И, поди, карандаши бесплатно раздают на каждом углу для таких вот наивных счастливчиков, как ты, — язвительно проворчал я сам себе, с трудом выбираясь из груды влажных картонных коробок, что стали такими от утренней росы. Мало того, что я всё равно зверски замёрз за ночь, так ещё и умудрился отчего-то противно вспотеть среди этого сырого и вонючего барахла. — Ну да ладно, дождя хоть не было ночью, и на том большое спасибо.

Я с трудом потянулся, стараясь не тревожить сломанные рёбра, и хрустнул затёкшими позвонками. Идти всё ещё было тяжело, противная хромота из ног никуда не ушла, но после более-менее сносного отдыха тело слушалось всяко разно гораздо легче, чем вчера.

— Так, ага, а вот и ломбард, — наконец-то нашёл я нужное мне здание с облупившейся вывеской и закрытой лавочкой на углу.

Правда вот название лавки было до смешного старомодным. Закладная казна, как назывался местный ломбард, открывалась только в девять утра, а прохожий сказал, что сейчас только семь.

Воровато оглянувшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, я встал у самого входа, дожидаясь открытия. Мимо меня по своим делам сновали всякие угрюмые работяги и опустившаяся местная пьянь. Пару раз у меня попытались стрельнуть сигаретку, три раза откровенно и похабно предложили развлечься, и один раз попросили позвонить. Я даже, мать его, почувствовал себя как дома.

Глава 4

Закладная казна, как с мрачноватой торжественностью тут называли обычный ломбард, собрала вокруг себя с самого раннего утра всё мыслимое и немыслимое городское отребье и разномастных жуликов, среди которых по злой иронии судьбы сейчас оказался и я. Кто-то притащил сюда явно краденый заблокированный смартфон, кто-то дорогую золотую цепочку с чьей-то шеи. Я внимательно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, вглядывался в руки всех этих людей, и ни у кого из них в трясущихся пальцах не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало мне магические штуки, подобные той, что сейчас оттягивала карман моих краденых джинсов.

— Эй, малец, сигаретки не найдётся? — раздался откуда-то сбоку сипловатый и какой-то булькающий голос, пропитанный многолетней мокротой и дешёвым табаком. Говоривший оказался худощавым, измождённым мужичком с бегающими, воспалёнными глазками и трясущимися руками. Его морщинистый лоб покрывали грязные капли пота, несмотря на то, что утренняя прохлада ещё не успела окончательно уступить место дневной духоте.

— Нет, не будет, — ответил я, делая над собой усилие, чтобы не дышать носом рядом с этим представителем местной фауны.

Мужичок дребезжаще хихикнул и растянул свои синюшные губы в щербатой улыбке:

— Да мне всего-то одну папироску, не жмись, парниш. Ну чё ты, я ж к тебе по-людски, без зла.

— А я тебе по-хорошему пока что отвечаю, понял? — я заглянул прямо в его бегающие, мутные глазёнки и угрожающе понизил голос до свистящего шёпота. — Нет у меня никаких сигарет. Так что отвали, пока я ещё добрый и не злой.

Говорить мне приходилось с огромным трудом, сдерживая внутреннее напряжение в натруженных ногах и руках, которые противно подрагивали от усталости и боли в рёбрах. Со стороны я сейчас наверняка выглядел почти так же убого, как и весь этот окружавший меня человеческий сброд. Моё избитое тело, принадлежавшее ранее какому-то хилому аристократику, ещё не восстановилось, так что единственное, на что я мог сейчас всерьёз рассчитывать, так это на свою натренированную прошлой жизнью память и въевшиеся в подкорку армейские рефлексы, ну и немного на свою смелость и природное упрямство.

— Эка ты изъясняешься забавно, парниш, не по-нашенски, — мерзко улыбнулся мужик, и в его мутных глазах промелькнул какой-то опасный огонёк, а сам он мимолётно зыркнул куда-то в сторону парочки таких же опустившихся уродов, что стояли поодаль, явно ожидая от него какого-то сигнала. — А скажи-ка, ты, часом, не из местных будешь? Из центра припёрся? Или, может статься, вообще из другого города сбежал?

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, и с видимым усилием отлип спиной от грязной кирпичной стены:

— Да питерский я, понял? Родился в Питере, живу тут. Какие-то проблемы с этим?

Я скрестил руки на груди, стараясь придать себе более внушительный и уверенный вид, и в упор уставился на этого алкаша. Мужик с каким-то булькающим хрипом засмеялся, обнажив свои гнилые зубы, и бесцеремонно попытался ткнуть меня в грудь своим скрюченным пальцем со словами:

— Хе-хе! Не нашенский ты, сразу видно! Петербург у нас так никто не…

Пусть и слабо, но палец его довольно больно ткнулся прямо в неразвитую грудь моего нового тела. К моему глубочайшему сожалению, рефлексов этого хилого доходяги было катастрофически недостаточно, чтобы вовремя перехватить руку на излёте, как я привык это делать в своём старом, тренированном теле. Тупой удар пришёлся прямо в свежий синяк, меня ощутимо качнуло назад, и я лишь чудом устоял на ногах. И только после этого моя собственная рука, повинуясь скорее мышечной памяти, мёртвой хваткой вцепилась в кисть алкаша. Она оказалась какой-то омерзительно липкой и скользкой от пота и многолетней грязи.

— А-а-а-а!.. Отпусти, гадёныш, руку сломаешь! — хрипло, с булькающими в горле звуками мокроты, запричитал алкаш, морщась от боли. Мне стало настолько омерзительно от этого прикосновения, что мои губы сами собой искривились в гримасе глубочайшего отвращения. Мужичьё, стоявшее поодаль, увидели, что их товарища скрутили, и решили прийти ему на помощь. Они издалека крикнули что-то нечленораздельное и матерное, и угрожающе сжав кулаки, двинулись в нашу сторону.

В этот же самый момент из-за угла медленно выехал полицейский автомобиль. Хотя мой привыкший к другому миру взгляд скорее хотел бы назвать его причудливой бронированной повозкой. У него был агрессивный, рубленый дизайн, не лишённый при этом какой-то хищной эстетики, а на боку крупными, белыми буквами было выведено короткое и ёмкое слово: «Стража». И так как на крыше у этого чуда техники были проблесковые маячки, а по всему кузову шла широкая синяя полоса, стало очевидно, что именно так в этом мире называли полицию. Я, стараясь выглядеть как можно более естественно и непринуждённо, сделал пару быстрых шагов назад, отпустив руку алкаша,