Тени во времени - Кристофер Руоккио

Где было Тихий?

Где был мой бог?

Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.

Пусть это закончится. Пусть все закончится.

Мне оставалось только повернуть запястье.

Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.

Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.

Но что-то удержало меня.

Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.

Где твой бог, родич?

Возможно, это был просто страх.

«Junne!»

Вниз!

Вниз!

Вниз!

Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.

Отдайся мне!

Atrah amiran de ol! Сдавайся.

Сдавайся!

Arpa ozian ol

Torzu farsa! Junne!

Встань! Встань! Junne!

Biah farsa! Junne!

Преклони колени или умри!

Gasvva ija wemma!

Kimis ū tamât.

Ol zir amsa!

…будет твоим!

Muqut ana libbi da’ummim sha ihakkûka.

Atrah amiran de ol!

. . . de ol! Пади в тьму, которая ждет тебя!

. . . de ol!

. . . ко мне!

Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного дня на Перфугиуме, и, все еще плача, я поднялся, нанося удар клинком по руке Ушары, нанося удар сквозь время, чтобы она не смогла ускользнуть от меня. Ни одна человеческая рука, ни один человеческий меч не могли коснуться этой безплотной плоти. Ни один простой человек не смог бы — даже за десять тысяч жизней — ранить эту светящуюся форму. Но мой меч смог. Мой меч вонзился в нечестивую плоть, которая вовсе не была плотью, и она сразу исчезла, черная фигура исчезла.

У меня был шанс.

Она оставила меня умирать, бросила на милость Миуданара.

Мой крик все еще звучал у меня в ушах.

Кассандра!

Я не умру, не остановлюсь... пока не отомщу за нее.

Клинок Дораяики опустился, падая как Белый Меч. Я схватил Пророка за запястье свободной рукой. Мне потребовалось все мое зрение, вся моя воля, чтобы удержать эту нечеловеческую руку. Наши глаза встретились. В этих двух черных озерах я увидел своего врага, обоих своих врагов. Я увидел Сириани Дораяику, Бледного Короля сьельсинов, Пророка этой нечестивой расы — ученого, правителя, Бича Земли.

И я увидел Наблюдателя, Мечтателя, полумертвое божественное существо, покровителя Сьельсинов, многорукого змея, который призвал Элу через звезды и сделал его великим. Я увидел его ненависть, его злобу — и его боль.

То, что он увидел во мне, заставило его моргнуть.

В этот момент я ударил головой по нависающему лицу Пророка. Почувствовал, как это лицо разлетелось вдребезги, увидел, как кости и хрустальная плоть падают, как стекло из разбитого окна.

То, что смотрело на меня из разбитого черепа Дораяики, было... Я не могу это описать. Это было одновременно ужасом и красотой.

Затем оно исчезло, и Дораяика исчез вместе с ним. Повернув глаза, я наблюдал за ними другим зрением, скользя сквозь время.

Затем они вместе бросились на меня, пронзив пространство-время, как пловец пронзает волны. Десять тысяч мечей были подняты против меня, каждый из них держался в одной из бесчисленных конечностей Наблюдателя, каждая конечность была Белой Рукой Сириани. Десять тысяч раз я отвечал на это, парировал каждый удар, отклонял каждый удар...

…каждый удар, кроме одного.

Я увидел, как лезвие опустилось, как повернулось запястье. Как опустилось острие.

Скользнуло.

Я мог бы тогда умереть.

Умереть... если бы не меч, который вмешался — голубой, как утраченное небо Земли, яркий, как солнечный огонь — и отсек Белую Руку от запястья. Мерцающее лезвие, выкованное Принцем Принцев Бледных, задрожало и выпало из безжизненных пальцев. Серебристый ихор дымящимся потоком упал на лед, и Пророк Сьельсинов отскочил, уставившись на меня тремя глазами с разбитого лица.

Затем в моем ухе прозвучало слово — последнее слово, которое я думал услышать когда-либо, — его музыка была слаще и сильнее, чем диссонанс Наблюдателей.

«Абба?» Она стояла рядом со мной, со снятым шлемом.

Я сходил с ума. Это было единственное объяснение.

«Ты в порядке?» Ее глаза были прикованы к Дораяике, который отступил на несколько шагов.

Она пнула Белую Руку.

«Ты мертва», — сказал я. «Корабли, я... я видел, как ты умерла».

Кассандра посмотрела на меня с выражением замешательства и беспокойства на лице. «Корабль ждет нас!»

«Что?»

Я огляделся. Красный свет, пожары, обломки корабля на льду...

...все исчезло.

Фокус? Я снова обратил внимание на монстра, стоящего перед нами. Дораяика склонился над культей своей руки, из его груди доносился странный хрипящий звук.

«Как оно может быть здесь?» — спросила Кассандра.

«Это неважно», — ответил я. Было ли все это иллюзией? Искажением света, импульсов в моем сознании?

Зачем?

Возможно, Миуданар еще не обладал достаточной силой, а может быть... может быть, Тихий не спас бы меня, если бы я покончил с собой в отчаянии и безнадежности.

«Нам нужно уходить», — сказал я.

«Абба!»

«Иди!» — я подтолкнул ее вперед, обратно к деревне. «Свяжись с Холденом, скажи ему, чтобы разворачивал корабль».

«Но... Абба...?» Ее глаза все еще были прикованы к Дораяике, который упал на колени и обнимал культю руки.

Передатчик был потерян, засыпан снегом, и хотя можно было найти его снова, я не смогу его использовать, ни за что, потому что использовать его в тот момент означало бы убить и ее. Без него, без «Создателя Пустоты», затаившегося в темноте наверху, я не могу быть уверен в конце Наблюдателя.

А Ушара исчезла — она была здесь всего мгновение.

Хотя существо в теле Дораяики было еще слабым, оно было рождено во времени за пределами времени, в темноте до появления света, в мире, превосходящем все миры, которые были раньше. Создатель всего сущего создал его, чтобы оно могло управлять звездами или следить за самой структурой мироздания.

Мы были всего лишь людьми, детьми обезьян, животных, возвышенными только по воле того, кто сотворил нас, и вооруженными только нашими мечами.

«Беги!»

Я последовал за ней, мчась по льду. Небо было объято пламенем. Над нами вздымались огромные столбы дыма, несущиеся по небу, пока корабли Лина и корабли врага падали на землю. Дану содрогался, как титаническое чудовище,