Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Спасибо, матушка, — наконец выдавил я. — Я… я постараюсь быть достойным этого дара.

Она улыбнулась — печально, гордо.

— Ты уже достоин, сынок. Просто… возвращайся. Обещай мне.

— Обещаю, — сказал я, и это было единственное, в чём я мог быть с ней абсолютно честен.

Она кивнула, быстро, чтобы не расплакаться, повернулась и скрылась в тени амбара, словно призрак.

Я остался один. Гром фыркнул, нетерпеливо бряцая уздечкой.

Я в последний раз окинул взглядом родной двор. Дом детства. Тюрьму. Теперь — точку на карте.

Я вскочил в седло, ощущая непривычный вес доспехов на плечах. Не тяжесть. А ответственность.

Я повернул Грома и выехал за ворота, не оглядываясь. Впереди лежала дорога. И первый её этап вёл не на север, к столице. А на восток — туда, где на старых картах были помечены значки малых и средних Разломов, ещё не закрытых баронскими дружинами.

Мне нужны были деньги. И я знал, где их взять.

Гром вынес меня за ворота усадьбы мощным, упругим галопом. Его копыта гулко стучали по утрамбованной земле дороги, унося меня прочь от всего, что было мне знакомо.

И тут я дернул поводья.

Жеребец встал на дыбы, фыркая от неожиданности, но послушался. Я заставил его развернуться. Мне нужно было это. Увидеть. Запомнить.

Поместье Львовых раскинулось в долине, будто игрушечное. Белоснежный главный дом с колоннами, аккуратные флигели для слуг, дымок из кузни, золочёный шпиль домашней часовенки. Всё это утопало в зелени выхоленных садов, огороженных идеальной каменной кладкой. Символ порядка, силы, неколебимой традиции. Дом моих предков.

Всего четыре дня назад я смотрел на него с тоской и злостью, чувствуя себя узником за этими стенами. Теперь же я смотрел на него… как на чужую крепость.

Я видел не дом. Я видел структуру. Иерархию. Моего отца-барона на вершине. Дмитрия — его правую руку и продолжение. Артемия — умного, но далекого стратега. Мою мать — душу этого места, её тихую грусть. И сотни людей — слуг, ремесленников, воинов — все они были винтиками в этом отлаженном механизме.

И моё место в нём было предопределено. Запасной винтик. На крайний случай.

Я больше не злился. Я не чувствовал обиды. Лишь холодную, отстранённую ясность. Этот дом был мне больше не враг. Он был просто… точкой на карте. Местом, где я вырос. Но не местом, где я останусь.

Мой взгляд скользнул по фигурке у ворот. Там стояла она. Мать. Крошечная, одинокая фигурка в тёмном плаще. Она не махала мне. Просто смотрела. Провожала.

Сердце сжалось. Это была единственная нить, что связывала меня с этим местом. Её тихая, безусловная любовь. Её дар, что сейчас грел мои плечи под курткой.

Я поднял руку в прощальном жесте. Не знаю, увидела ли она его.

Потом я в последний раз провел ладонью по гриве Грома, ощущая под пальцами его мощь и тепло.

— Всё, брат. Посмотрели. Пора отправлятьс.

Я больше не обернулся. Повернул его на восток и тронул пятками. Гром рванул вперёд, почуяв свободу и долгую дорогу.

Ветер свистел в ушах, забираясь под отворот куртки и остужая кожу. С каждым ударом копыт по грунтовке усадьба Львовых становилась всё меньше, превращаясь в бледное пятно на фоне зелёных холмов, пока совсем не скрылась из виду.

Впереди лежала бескрайняя, незнакомая дорога. Леса, поля, чужие деревни. А потом — Разломы. Опасность. Возможность.

Я не чувствовал страха. Лишь странную, всепоглощающую лёгкость. Я был свободен. Не от долга или семьи. А от самого себя. От того Кирилла, которым был.

Теперь моя судьба была только в моих руках. И в остроте моего клинка.

Я пришпорил Грома, заставляя его скакать быстрее. Навстречу ветру. Навстречу неизвестности.

Дорога стала моим единственным миром. Узкая, ухабистая лента грунтовки, бегущая меж полей и перелесков. Ритм — вот что управляло теперь всем. Ритм мощных скачков Грома, мерное покачивание в седле, свист ветра в ушах.

Сначала я летел. Сердце колотилось в такт копытам, выбивая тот же дикий, ликующий ритм, что и в груди. Я гнал коня что есть мочи, словно пытался оставить позади не только усадьбу, но и всего себя прежнего. Ветер рвал с губ невольную ухмылку — оскал вольного зверя, впервые вырвавшегося из клетки.

Я был свободен. По-настоящему. Не в тайных вылазках в лес, а в большом, бескрайнем мире. Над головой — не багровый адский свод, а высокое, чистое небо с редкими облаками. Вокруг — не чёрные иглы и липкая грязь, а золотящиеся на солнце поля ржи, изумрудные луга, дубравы, шумящие листвой. Воздух пах пылью, полынью и мёдом. Настоящий. Живой.

Я мчался, и кажется, впервые за всю жизнь дышал полной грудью.

Но час сменился другим, восторг стал притупляться, уступая место реальности дороги. Бешеный галоп сменился резвой рысью, потом — размеренной, рысью. Романтика осталась позади, началась работа.

Я слился с Громом в единое целое, чувствуя каждое движение его мускулов, каждое напряжение. Я уже не просто сидел в седле — я им управлял, перенося вес, помогая ему голосом и лёгким движением повода. Это был танец. Тяжёлый, утомительный, но бесконечно прекрасный танец доверия и взаимопонимания.

Пейзажи менялись, как страницы в книге. Поля сменились густым смешанным лесом, где воздух стал влажным и прохладным, а дорога ушла в тень, став мягкой от хвои. Потом лес отступил, открывая вид на холмистую равнину, уходящую к синей полоске далёких гор.

Свобода… она оказалась не только в скорости и просторе. Она была в тишине. В отсутствии осуждающих взглядов, насмешек, ожиданий. Никто не требовал от меня быть кем-то. Я мог просто быть. Думать свои мысли. Никуда не торопиться. Или мчаться, сломя голову.

Я остановил Грома у ручья, дал ему напиться, сам умыл лицо ледяной водой. А потом сидел на корточках, смотрел, как вода струится меж камней, и чувствовал… лёгкость. Странную, непривычную лёгкость бытия.

Но с ней пришло и другое чувство — ответственности. Полной и абсолютной. Не перед отцом, не перед родом. Перед самим собой. Где ночевать? Чем кормить коня? Куда ехать дальше? Каждый шаг, каждое решение было теперь только на мне.

Я достал из сумки подсохшую краюху хлеба и кусок сыра. Пресная, простая еда показалась мне самым изысканным яством на свете. Я ел, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало облака в багровые и золотые тона. Уже не пугающие, как в Разломе, а прекрасные.

Глава 5