Непокорный Меч - Гарет Ханрахан

"Ну и что?" - спросил он как можно более пренебрежительно. Он чувствовал себя маленькой свечкой, а завтра им предстояло отправиться навстречу урагану.

"Я плакала, убивая их. После этого я ожесточила свое сердце против смертных. Я сказала себе, что все вы обречены на смерть и что глупо думать о ком-либо из вас как о чем-то, кроме мимолетных теней. Только эльфы выживут - эльфы и этот город".

"Есть и те, - сказал Альф, - кто скажет, что это место отжило свой век. Нельзя цепляться за то, что умерло и ушло в прошлое".

"Только смертные думают, что всему свое время, чтобы жить и умирать. Судьбы вершатся, а не предопределяются". Нахмурившись, Ильдорэ вскочила с трона и спустилась по ступеням возвышения, направляясь к боковому туннелю.

"Куда ты идешь?"

"Искать свою арфу".

Альф последовал за ней по коридору. "Падальщики уже обшарили это место. Держу пари, что твоя арфа находится в сокровищнице какого-нибудь лорда в Саммерсвелле".

"Все равно когда-нибудь я ее верну, даже если мне придется просеивать пыль ваших городов тысячу лет".

В конце коридора была дверь в сокровищницу, которую давным-давно взломали. Каменный постамент был пуст. Ильдорэ вздохнула.

Альф посмотрел на другую резьбу. На ней была изображена Ильдорэ, играющая на своей арфе, с выражением блаженства на лице. Кто бы из эльфов ни создал это произведение искусства, их талант, отточенный тысячелетиями практики, несомненно, передал черты лица Ильдорэ в совершенстве. Альф видел много в своих путешествиях картин и статуй, изображающих его самого и остальных членов Девятки. Он рассматривал изображения, которые, как предполагалось, изображали его самого, - все они были сверкающими рыцарями в доспехах. Никто из тех, кого он видел, даже отдаленно не был похож на него, и он не узнавал героя из рассказов.

"Эльф", - пробурчал он. "Иди сюда".

Он вытащил Разрушитель Чар и разрубил железные цепи, сковывавшие ее руки. "Давай. Беги."

Она уставилась на него, словно ища ловушку.

"На этот раз я не стану посылать за тобой дредворма".

Ильдорэ покачала головой. "Я хочу пойти с тобой, когда ты отправишься навстречу Смерти. Может, я и не справилась с заданием, которое дала мне Оракул, но я доведу его до конца".

"Я могу это понять", - кивнул Альф. "Но будь осторожна. Гундан говорил о том, чтобы передать тебя Диким".

"Я боюсь Смерти и разрушения мира. Дварф не заслуживает моего внимания".

"Только не заставляй меня жалеть о том, что я разорвал эти цепи".

Они вернулись в особняк Альфа в Гарнизоне, чтобы поспать, но до рассвета оставалось всего несколько часов, и Альф не нашел там покоя. Его рука болела в том месте, где питался ребенок-вампир, и он чувствовал себя слабым и старым. В предрассветные часы ему пришла в голову странная мысль, что и он сам поблек, как это бывает у эльфов, и стал просто еще одним призраком, бродящим по городу. Но на рассвете Ремилард принес завтрак и прогнал эту мысль.

Утром они снова поехали на север.

ГЛАВА 30

Ольва вернулась с берега поздно. В домике на дереве еще горел эльфийский светильник, но Торун уже спала и похрапывала, уткнувшись лицом в огромную груду одолженных свитков и книг. Она рассказывала ей, что свитки были написаны изгнанниками из Некрада, эльфами, бежавшими от какой-то древней войны много тысяч лет назад, задолго до появления даже древних королей Старого Королевства. Ольва содрогнулась, когда попыталась представить себе такой промежуток времени. С каждой страницы на Ольву смотрели образы Некрада: наброски башен и дворцов, сказочные виды, совершенно не похожие на Хайфилд, Эллспорт или любой другой смертный город, карты улиц и туннелей под ними, извилистые диаграммы, которые наводили на мысль, что художник искал вдохновения во внутренностях выпотрошенного трупа. Некоторые рисунки были действительно прекрасны, но это была пугающая красота, холодная и отстраненная. Возможно, замерзшее дерево зимой, покрытое снегом и изогнутое льдом, или резная кость. Каждое изображение сопровождалось словами на эльфийском языке, каллиграфия перетекала в эскизы, но Ольва не могла прочесть ни слова.

Под щекой Торун был зажат еще один свиток. Ольва подняла голову со стола, убрала бумагу и подложила подушку, а затем осторожно опустила тяжелый череп дварфийки обратно. Торун что-то пробормотала во сне, но не проснулась. В Саммерсвелле книги стоили баснословно дорого. Старая тетушка Галвина владела библиотекой, насчитывавшей около двадцати томов, которые хранились под замком в железном сундуке. Многие из этих эльфийских свитков были позорно оставлены гнить. Свиток, который она достала из-под лица Торун, был мокрым от слюны. Ольва вытерла ее и с удивлением увидела, что он написан на языке Аршота, который она немного умела читать.

Она разобрала несколько слов. Это был отчет о поражении лорда Боуна, написанный каким-то смертным священником при рыцарях Аршота. В голову смутно пришел вопрос, как рукопись оказалась в эльфийской библиотеке. Прочитав ее, она содрогнулась от полного отчаяния священника. Девять покинули нас, словно воры под покровом ночи. Никто не знает, куда они ушли и ушли ли вообще... Заступники здесь бессильны, и мы больше не помним солнечного света… Драконий огонь поглотил сэра Жерво и всю его свиту, сжигая их заживо... Мы прокрались на поле боя и ели паленое мясо, ибо не ели уже много дней, и нам было все равно, конина это или нет".

В песнях никогда не было сомнений. Девять прибыли в Некрад и убили Лорда Боуна, как и было предначертано. Ольва попыталась представить себе Альфа в образе сказочного Ламмергейра, но не смогла. Она видела Ламмергейра в своем воображении таким, каким его описывали в песнях: могучий воин, облаченный в дварфскую сталь, с черным мечом в руке, лицо скрыто шлемом, но не могла представить лицо брата под сталью.

Эта земля Кладбища несет гибель всем нам. Мы здесь на краю света. Все потеряно.

Песни рассказывали о том, как Девять победили вопреки всему, как Пейр сражался с лордом Боуном, в то время как Ламмергейр и его черный меч разрубили висок лорда Боуна. Но они были написаны позже, после той отчаянной, маловероятной победы. Разве было бы справедливее, задавалась она вопросом, если бы можно было вернуться в прошлое и сказать тому отчаявшемуся священнику, что победа близка? Что все зло будет повержено героями, в которых он сомневался? Что не пройдет и двадцати лет, как купцы и поселенцы будут стремиться попасть в те самые земли?

Или лучше взять этот свиток и показать его мальчишкам вроде Дервина, чтобы