Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

резных перил, и широкие ступени не скрипели под его шагами. Мягкое ложе с пуховой периной и подушками, мягкий ковер на полу, искусный резной орнамент на деревянных столбах, подпирающих кровлю… нужно ли ему все это? В доме Торвейг, нежданно-негаданно обретенной дочери, ему было едва ли не хуже, чем в плену. Человек мудрый вроде Оттара сказал бы, отчего Рагнару так тяжко. Он до смерти не простит себе страданий и унижения Гуннхильд. Может ли называться мужчиной и воином тот, кто не смог защитить свою жену от позора и рабства? Опираясь ладонями на подоконник, Рагнар думал: не броситься ли вниз? Он, наверное, сломает себе шею. Скрипя зубами ярл отвернулся. Нет. Он не бросит Торвейг. И разыщет сына, Виглафа.

О мести Рагнар почти не думал, так велико было его горе. Ярл знал, что даже самая лютая кара для обидчика не изменит прошлого, не исправит ошибок. Когда погибла его сестра Осхильд, невеста Оттара, они отомстили жестоко и страшно. Сам Рагнар был мальчишкой тогда и мало что понимал, а Оттар… Оттар так и не взял себе супруги, навеки остался женихом Осхильд. Крепко ее любил.

* * *

Кельда до смерти боялась, что Иде передумает брать ее с собой, мало ли что она пообещала Гуннхильд. Открытый девочкой лаз рабыня одобрила, криво усмехнувшись, потрепала Кельду по растрепанным косам.

– Ты, похоже, не совсем дурная, – скупо обронила Иде.

Чтобы ее задобрить, Кельда принесла золотые серьги, дар Мерет. С замиранием сердца протянула пастушке: бери. Иде взвесила их на ладони и равнодушно сунула за пазуху. А вот железные когти, которые Кельда тоже вытащила из своего тайника (вырытая в углу под широкой лавкой ямка), ее заинтересовали.

– Вот диковина! – Иде натянула их на свои толстые пальцы и хищно оскалилась, изображая зверя.

Сама Кельда старалась больше времени проводить с теткой, безотлучно находилась у ее ложа. Сестры сначала пытались вытолкать ее взашей, но Кельда складывала руки на груди и валилась на пол. Сигрид махнула рукой, а Уна сказала, что, если сестра позволит себе еще одну дикую выходку, они изобьют ее до синяков.

Гуннхильд умерла на рассвете, едва только занялась заря. Чуткая Кельда вскочила на ноги, услышав, что дыхание тетки стало прерывистым, метнулась было к двери – звать на помощь, но пленница остановила ее слабым жестом. С расширенными от страха глазами девочка подошла, взяла Гуннхильд за ледяную руку, та слабо улыбнулась.

Лицо Гуннхильд было спокойным и светлым. Она сделала все, что могла, для своего ребенка. Сил больше жить у нее не осталось, Торвейг она не дождется. Старуха-норна уже занесла острый нож, чтобы обрезать нить ее жизни.

– Торвард, ты помнишь? Мой сын…

Кельда наклонила голову, стараясь удержать слезы.

– Придвинься поближе, – попросила Гуннхильд.

Кельда встала на колени, и тетка поцеловала ее в щеку.

– Будь счастлива, если сможешь, племянница. Ты очень похожа на Эльверу, мою сестру.

Слезы все же пролились, хлынули водопадом из глаз. Под всхлипывания Кельды Гуннхильд Торвардсдоттир, госпожа Винтерхейма, испустила свой последний вздох. Она и мертвая была красивой. Кельда погладила женщину по мягким волосам, зачем-то поправила одеяло, будто живой. Это была вторая горькая потеря в ее жизни.

Они с Иде ушли сразу же. Будто им в помощь на землю лег густой туман, белый, как молоко. Беглянки проскользнули в дом Рунольва, заперли дверь. Закутанный в старое одеяло младенец спал на руках у Кельды. Иде тащила котомку с припасами.

Торвейг и Рансу сидели обнявшись на полу. В печи тлели догорающие угли, из открытого устья шел мягкий добрый жар. Торвейг думала об отце, прислушиваясь к его шагам наверху. А финка думала, как сказать подруге, что ее матери больше нет в живых.

Глава 25

Началось на Софийской стороне в Неревском конце. Первая кровь пролилась, когда в гурьбу возвращавшейся с вечерок молодежи с хохотом врезались три урманина – изрядно навеселе. Завопила девка, которой задрали подол, парни ринулись в драку. В общей свалке кто-то из урман схватился за нож, а Дарко, боярский сын, выпустил из рукава кистень. Владел он им изрядно – и вот уже на бревна мостовой брызнуло из расквашенной губы. Со двора мельника примчались два брата-тестомеса, ражие молодцы с могучими руками. На помощь урманам поспешал еще десяток, все при оружии. Взмахом секиры кто-то из воинов раскроил голову Дарко, парень рухнул, как скошенный сноп.

В то же самое время на соседней улице Арнульф и его верный друг Уни пришли к девке-холопке, что помогала в лавке у купца Хожаты. Девка собой видная, телом пышная, с ласковыми карими очами. Приглянулась она Арнульфу, подарил ей расписной платок, прямо в руки сунул: носи, мол, красавица, меня добрым словом вспоминай. За крепким тыном во дворе купца стоял его терем с каменным нижним этажом, в лабазах сохранялись товары. Здесь же и челядь жила.

Уни тоже участвовал в набеге на деревню и плыл связанным на корабле, ожидая суда. Но карающая десница гардского конунга его не коснулась – и воин уверовал в собственную безнаказанность. Правильно говорит ярл Эймунд: его хирд нужен конунгу, грядет большое немирье. Они, северные воители, защищают Хольмгард, а значит, жители перед ними в долгу. Пусть жирные купцы дают урманам честную цену за товары, а красавицы не прячутся по высоким теремам!

В голове мутилось и шумело: Уни выпил больше, чем следовало. А чего не пить, коли Рунольв Сигватссон угощает. Хорошо иметь в друзьях такого щедрого человека! Арнульф заколотил в ворота. Ему тоже море было по колено.

– Чего надо? – долетело из-за тына. Ну да, у торгового гостя, конечно, есть кому охранять добро.

– Отворяй, трэль! – крикнул Арнульф.

– Шли бы вы своей дорогой, – посоветовал охранник. – Время позднее.

Тогда урмане принялись ломать ворота, Арнульф – топором, а Уни – шестопером. Встревоженный Хожата вышел на высокое крыльцо. Челядинцы уже снарядили луки, ожидая лишь знака хозяина.

Купец пересек двор.

– Вы, добрые люди, какого рожна здесь потеряли? – обратился он к друзьям.

Спокойный голос Хожаты не охладил урманский пыл.

– Девку давай, – рявкнул Арнульф в ответ, – которая в лавке у тебя служит. Да поживей, у меня уже в штанах тесно! И пусть подружек пригожих с собой возьмет!

– Это все? – ровно спросил Хожата. – Или еще чего желаете?

– Живее, тебе говорят! Пошевеливайся, пес!

Первая стрела попала Арнульфу в руку, вторая – в ногу. Он растянулся на мостовой, крича от боли и ругаясь самыми черными словами. Уни бестолково заметался, но тут, на его счастье, в конце улицы показались его друзья. Похоже, гулянка, что шла почти сутки, подошла к концу. У Рунольва воистину бездонная мошна, верно, хорошо идут дела