Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

у его почтенного отца. Арнульфа подхватили на руки, понесли. Но с купцом следовало поквитаться за обиду, спускать такое нельзя. Уни, охваченный жаждой мести, готов был хоть сейчас лезть через тын.

В глухой полночный час Рансу-финка села на постели. Выбралась из-под теплого одеяла, спустила босые ноги на пол. Она так и не насмелилась рассказать Торвейг о смерти матери, но сказала Рагнару. Он сам спросил, она ответила. Ярл не изменился в лице, только навеки зажмуренные глаза будто запали еще глубже. Финка лежала без сна и прислушивалась к шагам Рагнара наверху: ярл без устали ходил по комнате, половицы негромко поскрипывали. Рансу казалось, будто зловещая черная птица распростерла крылья над крышей их общего дома. Прав ходил в город искать Эрну, но вернулся ни с чем.

Рагнар остановился у окна, распахнул ставни, вдыхая ветер. Здесь он не пах соленым северным морем, как в Рогаланде, но это был тот самый ветер, что наполняет паруса кораблей. Совсем скоро он станет для них попутным.

У воеводы Радомира тоже не спали. Отец и сын сидели за столом, на котором догорала большая свеча в кованом светце: Белоярова работа, подарок воеводе.

– Если этот Сигват и впрямь виновен во всем, что ты сказал, – в который раз повторил Радомир, – то пусть князь его судит. У вас разве не так заведено?

– Не веришь мне? – сверкнул глазами Торгрим.

Воевода верил. Но право судить и рядить здесь у князя Ярослава Владимировича. Встретит Торгрим этого Сигвата на улице и пронзит мечом – судить будут его самого. Урманин, конечно, постарается незаметно выбраться из города, но этого сделать ему не дадут: молодцы Радомира исправно несут стражу, не то что купец, мышь не проскочит. Буслай, расдосадованный, что не поспел к бойцовой яме, без устали объезжает все дозоры.

– Пойду. – Молодой кузнец поднялся, пламя свечи заколыхалось.

– Остался бы, – молвил Радомир. – Ночь на дворе.

– Торвейг.

Радомир усмехнулся. Он еще не позабыл, как это – когда любишь девушку и хочешь ее защитить. Будь его воля, он Милаву всю жизнь на руках бы носил, по земле ходить не дозволял. Теперь у него есть взрослый сын, а у сына – невеста. Велика Господня милость к многогрешному Георгию.

Торгрим шагнул за порог и растворился в кромешной темноте. Радомир потянул носом: никак дымом пахнуло? Как раз ветер с Софийской стороны. Неужто пожар? Воевода еще не успел дойти до крыльца, как в ворота заколотили.

Буслай вытер лицо шапкой, свесился с седла.

– Урмане лиходейничают, дворы жгут!

Сотник и воевода помчались в детинец: поднимать дружину.

Прав тоже не спал, сидел в нижней горнице. Увидев Рансу, поспешно отвернулся. Если бы финка видела в темноте, заметила бы две мокрые дорожки на бледных щеках мальчика. Она не стала спрашивать, чего, мол, не спишь. А то не ясно.

Человек с измазанным углем лицом – чтобы не белело в темноте – крадучись пробирался по улице с тяжелой ношей на плечах. Безлунной ночью такого не вдруг рассмотришь и в двух саженях. Торгрим, впрочем, разглядел. Замер на месте, осторожно пошел за ним, как охотник, тропящий зверя. Когда человек свернул ко двору, где раньше жил боярин Твердислав, кузнец отбросил сомнения.

– А ну стой!

Человек сбросил с плеч куль и бросился бежать длинными скачками, будто напуганный заяц. Торгрим помчался вдогонку.

– Слышишь? – одними губами шепнул Прав. Рансу кивнула. Хунд тоже услышал шум за воротами, подал голос, хриплый со сна.

Показалась встрепанная Торвейг, она отчаянно зевала, но в деснице сжимала свой верный топор.

– Тут всегда так неспокойно по ночам? – Рагнар спустился, приволакивая левую ногу, прислонился к перилам.

Пес внезапно успокоился.

За воротами стоял Торгрим. Он не смог поймать ночного татя, тот нырнул в какую-то щель между домами, уж верно, каждый закоулок здесь знал. У ног кузнеца лежало человеческое тело, завернутое в грубую рогожу. Торвейг потянулась было посмотреть, но Торгрим не дал.

– Эрна? – скорбно выдохнул Прав. Рансу прижала его голову к своей груди, обняла. Худенькие плечи паренька вздрагивали от рыданий.

– Она. – Торгрим смотрел в сторону.

Кто-то перерезал бедной девушке горло от уха до уха, завернул в мешок и подкинул к воротам Торвейг. Это значило: берегись, медведица!

Берсерка трудно дышала через стиснутые зубы, потом бросилась к конюшне, Торгрим за ней. Ударили в «сполошный» колокол у Параскевы Пятницы. Поднимайтесь, вольные новгородцы, беда пришла!

Эту ночь в городе долго не забудут. От запылавшего терема купца Хожаты ветер перенес искры на соседний двор, там занялся крытый соломой птичник. Пожар кинулись тушить всем миром, соседи высыпали на улицу от мала до велика. Упустишь огонь сейчас – выгорит дотла полгорода.

Торвейг вывела храпящего коня, пошла за седлом. Торгрим догнал ее, взял за руку.

– Куда спешишь?

Торвейг мотнула подбородком. А то не ясно! Злые слезы жгли глаза.

– Я найду его, – сказал Торгрим.

– Обещаешь?

– Да. И тогда приду к тебе. За тобой.

Берсерка склонила голову к плечу.

– Я подожду, Торгрим. – Синие очи Торвейг таинственно замерцали в лунном свете.

Он осторожно взял ее лицо в ладони, коснулся губами губ, будто подтверждая обещание. Нестерпимо хотелось остаться, быть рядом с Торвейг. Но кузнец давно поклялся о мести. Может ли считать себя мужчиной тот, кто не выполняет клятв, предпочитая сидеть у женской юбки? И нужен ли такой берсерке Торвейг, ярловой дочери?

Она молча протянула Торгриму седло и отшагнула в глубь конюшни. Не хотела смотреть, как он уходит.

На Торговой стороне было спокойно, дрались за рекой. Но они все равно все вышли во двор: Рагнар, Торвейг, Рансу, Прав с Ефросиньей. Мальчик притащил самострел, Торвейг держала под рукой топор. Тело Эрны лежало у крыльца. Никто, кроме Рансу, не осмелился заглянуть под набрякшую кровью мешковину. Финка перевязала разрезанное горло Эрны своим платком, закрыла ей глаза и омыла лицо.

– Как у вас хоронят мертвых? – тихо спросил Прав.

– Мы насыпем для Эрны курган, – сказала Торвейг. – Как будто она была свободной женщиной.

Рагнар согласно кивнул. Эрна родилась в Винтерхейме.

Княжеская дружина гонялась за урманами, то тут, то там вспыхивали стычки. Торгрим носился по улицам, конские копыта грохали по деревянной мостовой. Наскочив на три десятка из сотни Буслая, остался с ними.

К утру люди воеводы Радомира сумели усмирить воинов из хирда. Сам он, едва развиднелось, отправился на Торговую сторону, но ярла Эймунда не застал – тот отбыл в княжеское имение Ракому. Радомир поехал следом, кипя от гнева. Что эти урмане о себе возомнили?! По какому праву ведут себя как в захваченном городе? Грабят дворы, бесчестят девиц и мужатых жен, убивают тех, кто пытается отстоять свое добро.

Узнав о смерти госпожи