Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

И только ощутив на своем слепом лице тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пленник понял, что его мытарства кончились. Он выпрямился, не отпуская, впрочем, плеча кузнеца.

– Торвейг…

Растрепанная голова дочери, ее мокрые от слез щеки. Он успел позабыть, какая Торвейг высокая. Его дочь, отважная воительница, берсерка. Страдая от голода и холода, погруженный во мрак слепоты, Рагнар жил лишь надеждой на эту встречу. Он каждый день шептал родные имена: Гуннхильд, Виглаф, Торвейг. Все, что осталось у него в этом мире. Шептал, как молитву, как заклятие. Эти имена спасли его от черного отчаяния и уберегли от безумия.

Сигват-ярл сказал, что Виглафа и Торвейг нет в живых.

– Ты лжешь, будто у тебя десять языков, паршивый пес! – вскипел Рагнар. – Не поверю, пока сам не увижу!

– А ты больше ничего не увидишь, – улыбаясь ответил Сигват.

Раскаленное железо, выворачивающая нутро боль. Рагнар прокусил себе губы, но удержал крик. Его мир погрузился во тьму, но сегодня в нем взошло солнце.

Десятник Тур и его молодцы между тем выгребли из погребов съестное, выставили на столы. Рагнару поднесли кружку доброго ячменного пива, он сделал большой глоток.

– Утри глаза, Рансу. – У Торвейг дрогнул голос. – Хватит нам плакать. Радоваться надо.

Маленькая финка смахнула слезы ладошкой. Она знала, что Сигват не убьет ее, вынуждая Торвейг принять бой. Она чаяла, что Рагнар жив, только боялась говорить Торвейг – вдруг она ошибается? Опять же, увидеть ярла Рансу не удавалось, теперь ясно почему – это Рагнар не мог смотреть на мир.

Берсерка вдруг улыбнулась: широко, радостно.

– Сигват не соврал своим гостям, – сообщила она Торгриму. – Я билась сегодня, как он и хотел.

И громко захохотала.

Сигват затаился. В Хольмгарде у него был свой двор, правда, хозяином значился угрюмый кривич Руслав, тоже купец. Сейчас Руслав отбыл за море с товаром. Сигват-ярл планировал отсидеться, как сом под корягой, и корил себя лишь за то, что привез с собой Мерет. Дочь одолела просьбами, очень уж хотелось ей поглядеть на гардскую землю. А он, Сигват, временами думал, как устроить встречу Мерет с гардским конунгом. Жениться Ярицлейв на ней, конечно, не сможет. И даже не потому, что, несмотря на всю свою красоту, богатая урманская невеста все же ему не ровня. Эймунд говорил, что молодой гардский конунг умен и осторожен. Он возьмет в жены дочь правителя, чтобы заключить с ним военный союз, Эймунд взялся устроить это дело. Скоро в Хольмгард явятся послы от свейского короля. А вот взять Мерет в наложницы Ярицлейву никто не помешает. А если она сумеет родить сына и конунг его признает?..

Пораскинув умом, Сигват простил долг ярлу Эймунду. Обрадованный вождь поклялся ему в вечной дружбе и обещал всемерную поддержку и защиту, буде таковая понадобится Сигвату. С Поромонова двора купец возвращался радехонек. Безмерно жаль разоренной бойцовской ямы, да и прежние друзья теперь будут стороной обходить, кто-то и вовсе знаться не захочет. Сигват не о дружбе сокрушался: из кошельков местных богачей, любителей кровавых зрелищ, в его мошну тек настоящий золотой поток. Куда как выгоднее торговли, корабли с товарами отправлять еще и рискованнее выходит. Теперь все, лавочка прикрылась.

Гнева конунга Ярицлейва Сигват не очень боялся. Были у Рунольва в детинце верные людишки, один даже в дружине состоял. Если судилище затеется – донесут немедля. Сигват сумеет отстоять свою правоту. Да и к ответу его сможет призвать одна лишь Торвейг. Ну, или Рагнар, да только его здесь никто не знает. Таких, как Рагнар, морских разбойников, в Хольмгарде сроду не привечали, только если стрелами калеными да доброй сталью.

В отсутствие Рунольва Сигват поделился сомнениями с дочерью. Разумница Мерет внимательно выслушала, встала. Прошлась по мягкому ковру, утопая в длинном ворсе маленькими ножками, зябко обхватила себя за плечи.

– Торвейг могла выжить. – Она с тревогой посмотрела на отца. – Ты уж проверь.

– Да брось. – Сигват махнул рукой. – Она не стала драться за свою финку. И даже когда привели Рагнара…

– Он тоже, вероятно, жив!

– Мерет…

– Послушай меня, отец, – серьезно сказала девушка. Сигват с нескрываемым удовольствием любовался ее нежным раскрасневшимся лицом. Прекраснее его дочери не найти ни в одной стране, хоть семь лет ищи. И не найти мужчины, чье сердце не дрогнет под взглядом этих зеленых очей.

– В Торвейг две крови и две жизни – так говорит Рунольв. Даже он не смог ее убить в бою.

– Рунольв, – ворчливо сказал ярл. – Ты поменьше бы его сказки слушала. Он и с кузнецом не смог справиться. И Виглафа упустил.

– Рунольв славный воин, – возразила дочь. – И ты это знаешь. Просто волку не так просто одолеть медведя. Или медведицу.

– Вместо руки он должен был отрезать Рагнарову отродью голову.

– Рунольв делает только то, что хочет. – На лице Мерет появилось восторженное выражение. – И этим отличается от всех прочих людей.

– Я тоже делаю что хочу!

Мерет обидно усмехнулась:

– Да, отец. Только над твоей волей есть чужая воля. Конунга. А над волей конунга, я слышала, стоит его новый бог.

– С Рунольвом не так? – Разговор все меньше нравился Сигвату.

– Не так. – Мерет отбросила за спину пушистые косы. – Рунольв не верит в богов и не служит им, не надеется ни на чью помощь. Ему никто не нужен – и потому мой брат сильнее всех.

– Я ввел его в род. – Ярл почувствовал себя уязвленным.

– Разве без этого, – на щеках Мерет заиграли ямочки, – Рунольв не был бы Рунольвом? О нет, отец!

– Где он, твой Рунольв, сейчас? – Сигват даже не пытался скрыть досаду.

– Он вернется, – убежденно сказала Мерет и прижала руки к груди. – Он всегда возвращается.

Буслай люто запретил своим воинам рассказывать о том, что увидели в яме, но слухи все равно просочились, таковы уж новгородцы. Воевода отправился в Ракому к князю, но поговорить смог только с Будым: Ярослав принимал свейских послов. Боярин вытаращил глаза, узнав о злодейском замысле, перекрестился и выразил надежду, что лиходеям не удастся скрыться.

– Каким таким лиходеям? – хмуро вопросил воевода. – Живьем никого не взяли, а мертвецы нам с тобой ничего не расскажут. И снова урмане, Будый. Все, кого мои молодцы там положили. Хитро было придумано, ничего не скажешь: харчевня за городскими стенами на широком тракте. Приезжает гость, его кормят и поят, провожают с поклонами да улыбками. А по особым дням, видать, приезжают иные гости, да не ради сытной еды и хмельного питья: будто вороны слетаются, почуяв свежую кровь.

– Харчевню тоже урмане держали?

Воевода пожал плечами:

– Все никак не можешь позабыть свою обиду, Радомир?

– Обида – это когда один другому разбавленное молоко продал. У меня не обида.

Будый повесил голову, скорбно завздыхал, затряс морщинистыми щеками. А потом хитро