Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

не приносили прежней режущей боли. Младший брат остался неотомщенным, но зато приснился Отаве: веселый, кудрявый, как в жизни. Помахал рукой, светло улыбнулся, стоя на цветущем летнем лугу. Бортница проснулась с колотящимся сердцем и залитым слезами лицом. Но на душе стало ощутимо легче. Той же ночью приснилась ей рыжая медведица с синими глазами, бегущая по лесу. Сколько могла понять Отава, опытная полесовница, медведица кого-то гнала. Ну и дочка родилась у Рагнара! А ведь убей его тогда Отава, никакой Торвейг бы не случилось. И Торгрим, сын Милавы и воеводы Радомира, не нашел бы дороги в дом своих родичей.

В сырой яме с засыпанным песком полом утро было неотличимо от вечера. Нелюб и Торвейг смотрели друг на друга. Кожемяка был свободен, девушка прикована. Рансу утащили обратно в подземелье, дверь захлопнулась. На душе у Торвейг было муторно. Будто она предала Рансу, которая за нее полезла доставать горящие угли из костра.

– Как ты попал сюда? – спросила Торвейг. Молчать было невыносимо.

– Стыдно сказать. – Нелюб побагровел, сжал кулаки. – Шел по берегу, вижу, в воде барахтается кто-то, вроде как тонет. Полез вытаскивать, а уже темно было. Только он плавал лучше меня. – Кожемяка невесело усмехнулся. – Поднырнул, да как дернет за ноги. А потом по голове ударили. – Нелюб пощупал рану под волосами. – Очнулся уже тут.

– Били, да? – Девушка сочувственно кивнула на его исполосованные плечи.

– А то. Кнутом. Есть у них тут один, волосья белые, а глаза…

– Желтые, как у кота, – докончила Торвейг.

– Знаешь его? – вскинулся парень. – Что за люди? И зачем…

Сверху снова зазвучали голоса.

– А ну, Торвейг! Финки своей не пожалела? Оно и правильно, что проку в никчемной рабыне, кому она нужна.

Девушка стиснула кулаки, но сдержалась, промолчала. Рансу сказала, что так нужно. Рансу-фюльгю, Рансу-шаманка, Рансу-ведунья.

– Но я пообещал своим гостям, что они увидят настоящую берсерку из северных земель. И я сдержу свое слово. – Сигват сделал значительную паузу. – Ты будешь биться сегодня. Это так же верно, как то, что Винтерхейма больше нет. Посмотри туда, Торвейг!

Скрип несмазанных петель, шаги, голоса охранников. Нелюб заинтересовался, подошел ближе к двери. Первыми вышли два стрелка со снаряженными луками, встали справа и слева. Потом показался могучего сложения урманин, Торвейг помнила его лицо: этот воин каждый раз сопровождал Сигвата, случись тому бывать в Винтерхейме. Он же приезжал за Мерет, когда она собиралась проведать родных.

Доверенный человек Сигвата вывел еще одного пленника. Не бойца – он шел тяжело и медленно, при каждом шаге на ногах звякали цепи. Руки тоже были скованы за спиной. Он был высок ростом, но горбился, как старик. Длинные спутанные волосы скрывали опущенное лицо, но Торвейг одним прыжком взлетела на ноги, позабыв про собственные оковы. Из ее груди вырвался полувсхип-полукрик:

– Отец!

Нелюб растерянно оглянулся на нее, потом уставился на человека в цепях. Один лучник целился в грудь кожемяке, другой – в Торвейг. Только дернись – и получишь стрелу с нескольких шагов.

Узнать Рагнара было мудрено. Он страшно исхудал, грязное тело покрывала полуистлевшая рубаха, ноги были босы. Торвейг крикнула еще раз или два, и только тогда он поднял голову. Медленно, будто отказываясь верить. Рагнар Рагнарссон, бывший некогда ярлом Винтерхейма, отдал бы жизнь, чтобы посмотреть на Торвейг сейчас. Только не было больше глаз у Рагнара – их выбили раскаленным прутом.

Увидев изувеченное лицо отца, Торвейг позабыла дышать. Стояла и смотрела, не в силах стронуться с места. Она, глупая, после того, как услышала о разгроме Винтерхейма, думала, что больнее уже не будет.

Что ничего страшнее с ней не случится.

Сухие, бескровные губы Рагнара дрогнули в улыбке. Он повел плечами, будто желая заключить дочь в объятия, один из охранников небрежно ткнул его древком копья в грудь, заставляя отступить назад. Рядом со скованным Рагнаром толклось не меньше десятка воинов Сигвата, все с оружием. Так собаки щелкают зубами на ослабевшего в капкане волка. Сила и численный перевес наконец-то на их стороне, но впитанное с молоком матери древнее знание шепчет: берегись! Матерый зверь опасен всегда.

– Ну так что, Торвейг? Хорош подарок? – Сигват вместе со всеми смотрел в яму. Гости затаили дыхание: урманин не соврал, тут действительно было на что поглядеть.

Они с Нелюбом сорвались с места одновременно. Кожемяка бросился на землю и перекатился через голову, пытаясь добраться до ближайшего лучника. Тот выстрелил, но смазал прицел, стрела пробила Нелюбу руку. Торвейг раньше не приходилось рвать цепи, она вообще позабыла, что прикована, стремясь пробиться к отцу. Хоть бы коснуться его руки, ощутить ответное пожатие, убедиться, что это не морок, не наваждение вроде тех, что умеет творить Рансу.

Потом не страшно и умирать.

Кованые звенья лопнули сразу в двух местах, Торвейг рванулась вперед. В горло ей уже неслась стрела, но Нелюб бросился наперерез – и опрокинулся на спину, хрипя и заливая алым грязный песок.

Наверху заволновались, зашумели. Рунольв вскочил на ноги, не забыв, впрочем, взять клинок. Он предупреждал отца! Что могло пойти не так?

В яме началась свалка. Рагнара оттащили, безоружную Торвейг воины Сигвата взяли в кольцо. Приказа убивать девушку не было, поэтому они медлили. Лучники держали ее на прицеле. Сам ярл колебался: кожемяка его удивил. Кто бы мог подумать, что он погибнет так быстро и глупо. Вместо боя сильного мужчины и берсерки выходило иное: десяток оружных мужей против девчонки. На что тут любоваться?

Рунольв тоже смотрел вниз и потому не увидел, как Торчин с поклоном отворил дверь. Высокий молодой мужчина, одетый как знатный ярл, шагнул через порог. За его спиной маячил телохранитель с мрачной рожей. Во дворе их, как было заведено у Сигвата, разоружили. Один из телохранителей остался присматривать за оружием, второй сопровождал ярла. Опасность он почувствовал звериным наитием, опущенным ему в колыбель колдуньей-матерью и колдуньей-бабкой. Уловил проблеск чужой ярости и жажды мести еще раньше, чем взглянул в лицо вошедшему. Этот человек явился сюда по его, Рунольва, душу. Сын Сигвата быстро повернулся, одним мягким движением вспрыгнул на широкую дубовую лавку, застланную ковром, оттолкнулся обеими ногами и взмыл вверх в упругом прыжке, замахиваясь мечом. Так в морском бою викинги атакуют чужой драккар, не дожидаясь, когда корабли сойдутся борт в борт.

Рунольв был и ловок, и нечеловечески быстр, но удар, призванный снести голову с плеч, пришелся в пустоту. Враг был начеку: он знал, на что способен сын Сигвата, и встретил его таранным ударом сбоку. Даже без оружия Торгрим-кузнец, скрывавшийся сейчас под чужим обличьем, мог изувечить кого угодно. Ошалевший Торчин накинулся было сзади с вершковым ножом в руке,