Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Торвейг снова зажала в кулаке крестик, потом положила его в рот. Пить хотелось по-прежнему нестерпимо, но стало немного легче.

Когда тяжелая дверь с железными скобами распахнулась вновь, Торвейг еще спала. Два охранника вытолкнули на песок бородатого мужчину. Судя по росту и мускулистым рукам, силой он обладал недюжинной. Загрубевшие ладони, спутанные волосы, свежая рана на лбу. Серо-голубые глаза угрюмо взирали на мир из-под густых бровей. Последние несколько дней стали для него затяжным кошмаром.

Торвейг приподнялась на локте, отвела волосы с лица, потянулась, разминая затекшее тело.

– Нелюб! О-о-ох…

Кожемяка повесил голову. Два дня назад он убил человека. Защищая свою жизнь – потому что тот несчастный бросился на него с тяжелым камнем, хотел проломить голову. На потеху тем, кто смотрел сверху, сидя на мягких коврах с подушками. Равнодушные слуги уволокли тело и, должно быть, сбросили в Волхов или зарыли неподалеку. Этого паренька никогда не дождутся дома. И никогда не найдут.

А теперь Торвейг. Ее он не тронет, пусть убивают.

– Вставай, Торвейг, – донеслось сверху. – И бейся, как ты умеешь. Победишь – получишь вдоволь еды и питья. Новую одежду и мягкую постель.

Девушка встала, подмигнула Нелюбу. Голова была легкой и кружилась, должно быть, от жажды.

– Я не буду с ним драться, – негромко сказала она. – Так что хрен тебе, Сигват.

– И я не буду, – прогудел кожемяка. – Хоть режьте!

– Была охота, – засмеялся Сигват. – Посмотри туда, берсерка!

Торвейг повернулась. Вторая дверь тоже открыта, земляной коридор освещен факелами. Рансу-финку тащили за волосы по грязи, она упиралась ногами.

– Будешь упрямиться, Торвейг? Ты ведь неглупая девка, а?

Торвейг зажмурила глаза. Вот сейчас, сейчас ее накроет берсерочье бешенство. В груди пекло, сердце стучало, чуть не выламывая ребра.

– Торвейг… – еле слышно позвала подруга. Бледное личико Рансу было спокойным, на губах улыбка. – Стой на своем сейчас. Не заботься обо мне.

– Как это? Тебя же убьют, – шепнула в ответ берсерка.

– Просто поверь. Не убьют…

Дочь Рагнара взволнованно покосилась на подругу: Рансу повредилась в уме? Но все же осторожно кивнула. Она верила своей фюльгю.

Торвейг развернулась, уперла руки в бока. Так, помнится, делала стряпуха Фрита, готовясь ругаться с другими служанками.

– Я не буду с ним драться, – раздельно выговорила она.

Сигват-ярл склонился над деревянной решеткой.

– Тогда финка умрет. Прямо сейчас, на твоих глазах.

– Все мы когда-то умрем, – сказала Торвейг. Голос ее не дрожал.

– Он тоже. – Сигват кивнул на Нелюба.

Торвейг пожала плечами и села на песок.

– Что, Сигват, не идет дело? – засмеялся кто-то из гостей.

– Девка-то с норовом!

– Ладно, время терпит. Аль мы торопимся куда?

Сигват, бледный от бешенства, метнул взгляд на своего сына. Рунольв сидел в углу с мечом на коленях и полировал блестящий клинок. Казалось, что происходящее внизу его совсем не занимает.

– Ты слышал? – Ярл был вне себя от злости.

Рунольв прищурил свои удивительные глаза:

– Я тебя предупреждал. Она растеряла свою силу и не хочет драться, так?

– Боится за свою жалкую жизнь!

– Непохоже. – Рунольв щелкнул ногтем по лезвию меча. – Это не страх, а что-то другое.

– Даже за финку не зацепилась. А что, если…

Янтарный взгляд в упор. Кривая усмешка.

– Нет. Ты сам хотел сохранить тайну.

– Мало ли что я хотел. – Сигват досадливо пожал пухлыми плечами. – Мои гости недовольны. Торчин сейчас приведет еще одного, говорит, денег не считает.

– Ты слышал. – Воин вновь склонился над клинком, протер его куском мягкой замши, полюбовался холодным блеском стали. Добрый меч у Рунольва.

Сигват-ярл круто развернулся.

– Алчность еще никого не доводила до добра, – полетело ему в спину.

Временами Сигват побаивался Рунольва. Несмотря на молодость, сын и внук колдуньи видел людей насквозь.

Рунольв проводил массивную фигуру купца задумчивым взглядом. Что-то тревожило его, как глубокая заноза. Навряд ли Торвейг притворяется – ее действительно чуть не порвали собаки. Рунольв чуял ложь за версту. Сигват-ярл напоминал кабана, что прет в ловчую яму, соблазнившись сочной приманкой. Но это был его отец. Его род. Его дом, где ждала верная Сигюн.

Воздух сгустился, как перед грозой. Что оставалось Рунольву? Только быть начеку. Какого там еще гостя приведет старый дурак Торчин…

Отава-бортница, подлечив рану, засобиралась в Новгород. Двадцать лет просидела сиднем в деревне, кроме ярмарки в двадцати верстах пути никуда носу не казала, а тут будто кто-то нашептывал на ухо: поезжай, давай, пора… Пригода всплеснула руками от удивления, а Калина бросила на Отаву взгляд, исполненный такой горячей мольбы, что бортница помимо воли позвала подругу дочери с собой. Если, конечно, матушка отпустит. Ну, можно и Булгака до кучи взять, а то совсем одичает в глуши. Они с Чеславом спят и видят, как в княжескую дружину попроситься. Тут, правда, Белояр вмешался.

– Шиш ему, а не дружина, – хмуро сказал кузнец. – В Чеславе твоя воля, а своего сына я не отпущу.

Отава сложила руки на груди.

– Зря, – скупо уронила она. – Меня отец и то не неволил.

– Так ты из дома сбежала. Аль позабыла уже? – Белояр умехнулся. – Разговоров тогда до снега было.

– И Булгак сбежит, если держать будешь.

– А ты чего обрадовалась? – Кузнец погрозил дочери пальцем. – Тоже в дружину собралась?

– Нет, – пискнула Калина. – Я так… – и покраснела маковым цветом.

Калина ни на что особенно не надеялась, как брат, что мечтал о ратных подвигах. Ей просто хотелось еще раз посмотреть на витязя, что посадил ее на своего коня в ту страшную ночь. На чудо-богатыря с отчаянными глазами и веселой мальчишеской улыбкой. Ну как они встретятся? Жаль только, имени она не насмелилась спросить.

В общем, сына Белояр так и не отпустил. Зато собрался сам, к вящему удивлению жены. Какой леший понес деревенского кузнеца в Новгород, он и сам не мог понять. Стоял на пороге Отавы, мял в больших ладонях шапку. За плечом отца маячила Калина, изо всех сил скрывая бьющую ключом радость. Чеслава оставалась на хозяйстве, как брат ее ни уговаривал. Девушка только строптиво передергивала плечами: чего, мол, я в том Новгороде не видала? Кому дома не сидится, тот пусть едет, а ей зачем? На урманина, сына воеводы, любоваться? Калька тоже хороша, будто шлея под хвост попала.

Посмотрев, как подруга неуверенно садится в седло, Чеслава скрепя сердце ободряюще улыбнулась. Староста не поскупился, дал всем четверым путникам своих лошадей. После страшной ночи урманского набега Отаву-бортницу в деревне крепко зауважали, перестали дичиться. Она, впрочем, вела себя, как прежде, ровно. Жалела, что убила всего двоих урман.

Что-то поменялось, но Отава пока не поняла что. Воспоминания о поединке с Рагнаром