Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

class="p1">– Верно, видел. – Паренек не смутился. – Выехали за ворота, на берег. Сели на корабль да к Ильмень-озеру побежали. Корабль урманский. Правда, без драконовой головы…

– Это я виновата, – прошелестела Ефросинья. – Торвейг вместо меня к жениху поехала.

Буслай тем временем мысленно сравнивал воеводу с Торгримом. Когда они стояли рядом, только слепой не заметил бы сходства. Ростом молодой кузнец уже перегнал отца.

– Рассказывай, как все было. – Радомир кивнул Ефросинье. Рыжая урманка, которую невесть почему прозвали в дружине Медведицей, – это не полнотелая купчиха, что отродясь ничего тяжелее ложки в руках не держала, такую попробуй скрути. И поколебавшись, добавил: – Заходите в дом, дорогие гости.

Старуха Агафья спустила с теплой лежанки слабые ноги, вгляделась подслеповатыми глазами: кого там ее соколик ведет? И не сразу поняла, что первым шел вовсе не Радомир.

– Подымай свою сотню, Буслай. – Радомир долго не думал. – Векше сам скажу. Мы всю округу по камешку раскатаем, а дознаемся, что за дела творятся на княжьей земле.

– Без Эймунда, да?

– Без. – Воевода сжал зубы. С утра у него был непростой разговор с князем. Ярослав готовится биться с собственным отцом, скоро нагрянет киевская дружина. Тут-то и понадобится урманский хирд Эймунда. А посему казнить смертью разбойничью ватагу Арнульфа князь не будет. Виру на них наложит по закону, и довольно. За пролитую кровь они уже заплатили своей.

Только Эймунда здесь и не хватало. Не странно ли: в беззакониях нет-нет да и сыщется урманский след.

– Ну а ты, молодец, откуда будешь? – обратился воевода к Торгриму. Взглянул – глаза в глаза, так похожие на его собственные. Будто кольнуло что-то у самого сердца. Радомир отвернулся, чтобы скрыть замешательство. И подумал, что, верно, стареет. Чуть не полсотни лет по земле ходит, вот ретивое и зачало спотыкаться.

Торгрим тоже смотрел на гардского воеводу: сильный мужчина, воин и ярл. Но… отец?

– Люди в деревне сказывают, – откашлявшись, прочистил горло Буслай, – что это сын Милавы, твоей пропавшей жены. Твой сын, воевода.

Всхлипнула старая Агафья, утерла набежавшую слезу Эрна: она уже хорошо понимала гардскую речь. Прав и Ефросинья не сговариваясь мысленно вознесли молитвы. Воевода Радомир понял: правда. Не понял даже, а почувствовал. Это его сын, плоть от плоти. Зов крови не обманешь. Не оставил Господь своей милостью маловерного Феодора. Мыслимо ли за двадцать лет не потерять надежду?

Сын Милавы. Их единственный сын.

Буслай давно не видел на суровом лице воеводы такой открытой и светлой улыбки: Радомир будто помолодел на четверть века, сбросил с плеч годы бесплодных поисков, отринул тяжкую скорбь.

– Меня Торгримом звать, – сообщил кузнец. – Белояр и Пригода поклон тебе передают. И Отава еще.

Точно, Отава. Вот как звали ту отчаянную девку из дружины. Ездила за море, разыскала и вызвала на поединок хёвдинга, что напал на ее родную деревню и убил брата. Вернулась, нажив пару новых шрамов на теле и седых прядей в густой темно-русой косе. Он, Радомир, провожал ее в родную деревню. Там и встретил Милаву, лебедушку свою ненаглядную.

Снова защемило сердце.

Неяркий утренний свет, пролившийся сверху, резанул глаза. Торвейг встряхнулась по-собачьи, потерла грязное лицо. Напрягла мышцы, силясь порвать цепь, да где там…

Давешний охранник принес еду: миску с пустой кашей. Она была явно подгоревшей, но проголодавшаяся девушка съела все и с трудом удержалась, чтобы не выскрести остатки пальцем. Через несколько часов она услышала мужские голоса, над решеткой возникли незнакомые лица. Несколько пар глаз с любопытством уставились на Торвейг.

За дверью послышалось злобное рычание и скрежет, потом – срывающийся на хрип песий лай. Голоса стали громче.

– Десять марок серебром! На девку.

– А я золотом. Пятнадцать.

– Ставлю против. – Говоривший закашлялся. – Не выстоит, что бы там Сигват не плел.

– Она, говорят, в дружине была, – заспорил высокий ломкий голос, – дело верное!

– Эй, вы! – крикнула Торвейг. – В задницу себе засуньте свои марки! Я не буду ни с кем драться, ясно?!

– Не дерись, Торвейг. – Сигват-ярл лениво растягивал слова. – Тогда мои собачки выпустят тебе кишки и размотают их по этому песку. А потом я скормлю им грязную финку, только ты этого уже не увидишь.

Задохнувшаяся от ярости Торвейг открыла было рот, чтобы осыпать проклятиями своего врага, но тут дверь распахнулась. Два огромных серых пса со стоячими ушами и злобными желтыми глазами рвались с поводов. Каждый был ростом с матерого волка, в раскрытых пастях сверкали белые клыки.

– Эти псы, – громко сказал Сигват, – приучены рвать людей. А вот бороться с медведицей им еще не доводилось.

Могучие широкогрудые псы, захлебываясь утробным рыком, рванулись к Торвейг. Она увернулась от кинжальных клыков первого, грохнув цепью, нацелилась пнуть второго по носу, но зверь оказался проворнее. Его челюсти сомкнулись на растоптанном кожаном поршне, что надела Торвейг, дабы смотреться по-сиротски. Девушка бешено забилась, тесемки лопнули, но выдрать ногу из собачьей пасти она смогла. Распаленные запахом крови, псы изготовились к новой атаке.

«Если набросятся разом, – подумала Торвейг, – мне конец». Она встала у столба, растянула в руках цепь, лишая себя всякого пространства для маневра. Шаг вперед да шаг назад – вот и все, что осталось у дочери Рагнара. Сейчас бы облечься в косматую медвежью шкуру, и чтобы на лапах острые когти в вершок длиной… Удержит лесного зверя эта цепь? Соскользнуть в спасительную иную природу не получилось. Было у берсерки Торвейг две жизни, осталась одна. И еще Рансу, конечно. Друг за друга они будут стоять до последнего вздоха.

Помощь пришла, откуда Торвейг и помыслить не могла. Сверху на песок упал остро заточенный толстый кол. Должно, хозяин ладил для тына. Зазвучали возмущенные голоса.

– Нечестно! – взревело разом несколько глоток.

– Да где ей, прикованной, сам подумай?!

– А-а-а, денег пожалел, Рознег!

– Бой должен быть на равных, – прогудел богато одетый купец с толстой бычьей шеей и широким мясистым ртом. – Верно, Сигват?

Ярл недовольно скривил губы, но спорить не стал.

– Проиграть боишься? – наскакивал на купчину молодой парень, по виду боярский сынок.

Рознег насмешливо покосился на него.

– Я свои деньги на кон поставил. – Он звякнул пухлой мошной. – Не тятькины, как ты, Возгарь.

Торвейг не теряла времени: бросила цепь, рыбкой бросилась на песок между двумя собаками, стараясь дотянуться до кола. Ощутила тяжелое дыхание псов, услышала, как лязгнули зубы. Вытянулась изо всех сил, так, что заклепанный на животе железный обруч содрал кожу, – и обняла ладонью твердое дерево.

Зрители сгрудились у решетки, силясь разглядеть бой, который больше напоминал свалку. Торвейг отбросила ногами одну зверюгу, покрепче перехватила кол и вогнала его прямо в собачью глотку. Из пасти полилась кровь, окрашивая песок багряным. Размахивая окровавленным колом, девушка шатаясь поднялась на ноги.

– Прочь! – закричала она