Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

заглянуть в окошко деревянного сруба, наполовину утопленного в землю. Внутри оказалось интересно: много оружия, сундуки. На грубо сколоченную лавку небрежно брошен красивый плащ, расшитый речным жемчугом. Роскошная вещь, такую впору жене самого конунга носить. Тонкое красное сукно притягивало, манило. Кельда спокойно донашивала за сестрами их старые платья и ни о каких нарядах не мечтала, но тут руки сами потянулись примерить. Искушение было слишком велико. Не зря, верно, говорят, что Рунольв знается с колдовством.

Воровато оглянувшись по сторонам, Кельда откинула ставни. Окошко было совсем маленьким, только что кошке пролезть, но худенькой девчонке удалось протиснуться. Завернулась в чудесный плащ, постояла в полумраке, воображая себя писаной красавицей, как Мерет. Потом надумала заглянуть в сундук – вдруг Рунольв хранит там несметные богатства? С трудом приподняв тяжелую крышку, Кельда сунула руку внутрь, вынула какие-то железки. И услышала движение у себя за спиной.

Пискнув, как придушенная мышь, она вскочила на лавку, метнулась к окну, одним движением ввинтилась в проем, не помня себя, шлепнулась на землю и дала деру. Сердце стучало как бешеное, Кельда летела через двор, как будто за ней гналась сама смерть. Ночевать с сестрами было страшно: вдруг Рунольв явится туда? Или злобное чудовище, что ему служит и охраняет дом колдуна? Дочь ярла, задыхаясь, побежала к стряпухе: Халлота ее никогда не прогоняла и всегда стремилась накормить, озабоченно вздыхая: ох и худая ты, девка, ох и бледная, все жилочки напросвет видать!

Добрая женщина еще не спала, сидела на лавке и вязала. Указала Кельде на пряжу: помогай, раз пришла, сматывай. Девочка с недоумением уставилась на утащенные из сундука Рунольва железки: она так и не выпустила их из рук.

– Что это? – подслеповато сощурилась Халлота. – Ты это в кузне нашла?

Кельда на всякий случай кивнула. Вот, теперь она стала воровкой. Обратно точно не вернется, такого страха натерпелась. И впредь будет обходить дом Рунольва десятой дорогой, даже глядеть в ту сторону не будет. Может, тогда жуткое чудовище ее не отыщет.

– Вроде как когти медвежьи. – Стряпуха тронула пальцем острый край. – Ну и затейник кузнец. На ремне, глянь-ка. Это кому же такие распонадобились?

Кельда молча прибрала свою добычу. Она надежно спрячет железные когти в свой тайник, где уже лежат серьги, подаренные Мерет, и две серебряные монеты, которые перепали Кельде, когда к Сигвату приезжал другой богатый купец. Она тогда нахально выдвинулась из-за спин старших сестер, гость здорово удивился: он думал, что у Сигвата три дочери, а не четыре.

Черный, как безлунная ночь, ворон Рунольва, сидя на деревянном насесте, снова закрыл и открыл глаза, взмахнул крыльями. Дура-девчонка потревожила его сон, жди теперь, когда снова удастся заснуть. Вещая птица раздраженно щелкнула большим клювом. Надо было долбануть ее в темя, чтоб неповадно было.

Торвейг приковали к наглухо вделанному в деревянный столб толстому железному кольцу. Длина цепи позволяла сделать полтора десятка шагов. Опасливо косясь на девушку, сумрачный урманин освободил ей руки… и едва увернулся от удара в ухо. В ответ он с размаху хлестнул ее снятыми оковами, Торвейг закусила губы, удерживая крик. Она даже не постаралась запомнить как следует этого прихвостня Сигвата, чтобы непременно поквитаться потом.

Рансу уволокли за дверь. Обернувшись, она успокаивающе кивнула Торвейг: ничего, мол, выберемся. Маленькой финке было страшно, но она изо всех сил делала вид, что ничего ужасного не происходит. Мало, что ли, они прошли вместе? Из каких только передряг не выпутывались. Кто может сравниться с Торвейг, рыжей берсеркой из сурового скалистого Рогаланда? Она билась в морских сражениях на скользкой палубе, она одолела драугра, попадала в ловушки, так неужто здесь не сдюжит?

На решетку сверху опустили деревянную крышку, стало темно. Торвейг по-звериному свернулась клубком, утерла порванным рукавом горькие слезы. Сколько раз за последний день она взывала к богам, прося помощи и защиты, но жестокая берсерочья сила не возвращалась. Тело Торвейг осталось крепким, но это было обычное тело сильной и рослой девушки, привычной к оружию. Их немало на севере, да и здесь, в Гардарике, встречаются лихие воительницы, ту же Отаву взять. Будто огонь, пылавший внутри, догорел дотла, остались только стылые черные угли. Попробовала – в который уже раз – представить себя могучим зверем, вольно бегущим по лесу. И тут ничего не вышло, только уныло звякнула длинная цепь.

Торвейг поддела пальцем крестик из желтой меди. Странно, что верящие в Белого Бога носят на себе символ его смерти. Хотела было сорвать крест с шеи, но прорезалось привычное упрямство: что же вы, светлые боги-асы, позволили случиться непоправимому? Да еще отказались от Торвейг Рагнарсдоттир – за что? Она не принимала чужую веру, она просто помогает бедной девушке. Слово, данное умирающему, нельзя нарушать, это все знают! Нет за Торвейг никакой вины!

…а может, это не символ смерти, а наоборот? Ведь бог ромеев победил смерть, потому что без колебаний принес себя в жертву ради тех, кого любил. Один отдал глаз, чтобы обрести мудрость, а Христос отдал жизнь, чтобы спасти тех, кто шел за ним. Так должен поступать хёвдинг: первым встречать удар, не прячась за спинами своих воинов. Так поступал ее отец, Рагнар Рагнарссон. Он выходил победителем изо всех своих битв, но не смог разглядеть черного сердца в том, кого считал другом и родичем.

Рагнара тоже погубило предательство. Как ромейского бога.

Необъяснимым образом эта мысль успокоила измученную Торвейг.

Девушка покрепче зажала теплый крестик в кулаке. И сама не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Рансу закинули в сырую и темную клетушку, освещенную лучиной. Финка забилась в самый темный угол, подальше от двери. Неверного света хватало, чтобы рассмотреть железную клетку, в каких на ярмарки привозят диких зверей. За решеткой смутно угадывались очертания человеческих тел. Рансу приблизилась на цыпочках, увидела двух полуголых мужчин. Оба спали.

Сотник Буслай, сияя, как начищенный медяк, вел Торгрима к воеводе. За ними семенил побирушка Онфим, раздуваясь от гордости: не каждый день такая честь выпадает. Глядишь, и в суму чего упадет, они с матушкой будут сыты.

Следом за Онфимом ковылял Прав, рядом шли Эрна и бледная от ночных молитвенных бдений Ефросинья. Буслай недовольно косился на девок: они тут явно лишние. Как-то встретит воевода сына?

Радомир, только что вернувшийся с княжьего двора, безмерно удивился, увидев за воротами разношерстную толпу: здоровенный урманин, две девицы, калека и маленький побирушка. Лихой сотник вдруг заробел, уцепился за чуб. С чего начать-то, чтобы складно вышло?

– Торвейг пропала, – бухнул с порога урманин. – И финка ее тоже. Он вот видел. – Могучая рука приподняла Онфима, как котенка, поставила перед воеводой.