Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Пес изготовился к прыжку, присел на задние лапы, не сводя налитых яростью глаз с Торвейг. Мощное тело взвилось в воздух – а Торвейг метнула навстречу отточенный кол, вложив в бросок все силы, сбила пса на лету. Он шлепнулся на песок, завыл от боли, недоуменно уставившись на торчащую из-под ребер деревяшку, сделал попытку подняться и тяжело завалился на бок.

Из дверей напротив выбежали три человека. Двое подхватили раненую собаку, один потащил за ноги убитую. Торвейг мрачно смотрела на них, уронив руки на колени. Она никак не могла отдышаться, грудь ее ходила ходуном, как кузнечные меха, ноги не держали. Все тело девушки болело, будто ее пропустили через мельничный жернов. Торвейг закрыла глаза. Сверху ругались и спорили. Проигравшие были недовольны таким исходом, поставившие на Торвейг радостно ссыпали золото и серебро в кожаные кошели. Сигват-ярл с поклонами провожал дорогих гостей до дверей, жмурясь, как довольный кот. Сам он внакладе никогда не оставался: с каждой ставки брал десятину, а то и две.

Это Рунольв раз небрежно обронил, что раньше подобное было у ромеев. Их конунги так казнили христиан – несчастных разрывали дикие звери на потеху толпе. Или воины выходили драться насмерть к бешеному восторгу зрителей. В основном рабы, но случалось, что и свободные…

Сигват же придумал все остальное. Он часто бывал в Хольмгарде и знал надежных людей, которые умели хранить тайны. Один из таких доверенных держал трактир на подъезде к городу. Ярл из Рогаланда не мог нарадоваться своей удаче: в Хольмгарде оказалось очень много богатых людей, охочих до жестоких развлечений. Один раз Сигват предложил своему старому знакомцу, свейскому купцу из Бирки, побиться об заклад… Дело пошло.

Вечером Торвейг принесли подгоревшую кашу с луком, такую соленую, что аж слезы вышибало из глаз. Пустой желудок скрутило судорогой, девушка принялась запихивать в себя еду. Голод сыграл с ней дурную шутку – страшно захотелось пить.

– Рансу! – громко позвала она. – Рансу! Где ты?

Маленькая финка не слышала. На рассвете ее отвели еще дальше, тоже затолкнули в клетку. Один из спящих тяжелым сном мужчин пошевелился, беспокойно вздохнул, как приморенный бык. На обнаженной спине темнели рубцы от плетей, волосы растрепались и упали на лицо, но Рансу узнала его.

За этим гостем Торчин наблюдал уже давно. По всему видать, деньги у молодца водились: он с ходу потребовал кувшин самого дорогого вина, со знанием дела отхлебнул добрый глоток. Урманин, разодет как на свадьбу. На могучей шее витая позолоченная гривна, сапоги из тонкой кожи, кудри цвета бледного золота схвачены на лбу тонким серебряным обручем заморской работы. За соседним столом поместилось двое слуг: одеты попроще, но оружие у обоих не хуже, чем у княжеского сотника. Нет, не слуги, воины. Охрана. Эти пили квас, закусывая ломтями жареной кабанятины. Должно быть, из викингов. Удачливый разбойник, взявший хорошую добычу. Теперь гуляет, куражится, хвалится собственной удалью. Торчин немало перевидал таких на своем веку.

Статная подавальщица, сдобная да румяная, нет-нет да и подходила к пригожему гостю, зазывно улыбалась, играла ямочками на пухлых щеках. Тот вынул горсть серебряных монет, бросил на стол, широко махнул рукой. Похоже, сладкое вино уже начало туманить ему голову. Торчин решился. Постаравшись придать своему грубому лицу приятное выражение, он подошел к урманину.

– Человека благородного и щедрого видно сразу, – подобострастно улыбаясь, заговорил он.

Торчин давно уже выучил северную речь.

– Тебе чего? – Гость отправил в рот чуть ли не половину жареного цыпленка, принялся жевать.

Трактирщик не смутился.

– Мое дело – угождать тем, кто оказал честь этому скромному дому. Понравился ли наш славный город благородному воителю из северных земель?

– Скучно у вас. – Урманин отхлебнул вина. – Правда, – он покосился на подавальщицу, – девки красивые да ласковые.

– И на торговой стороне скучно?

Гость усмехнулся:

– Так я ж не купец. И не баба, чтобы шелка да бархаты разглядывать. Поохотиться вот думал в здешних лесах, так это проводника надобно. Если знаешь кого, скажи. Уж не обижу. – Он кивнул на внушительных размеров кожаный кошель.

– Может, петушиные бои? В Словенском конце…

– Это пусть дети малые тешатся, – засмеялся урманин. – Петушиные, ха!

– Но если, – трактирщик понизил голос, – не петушиные?

– А чьи? – недоуменно моргнул парень.

«Да он молодой совсем, – подумал Торчин. – Только что роста богатырского».

Корчемник напустил на себя таинственный вид.

– Есть одно место, добрый гость. Но кого попало туда не пускают…

Глава 23

День клонился к закату, но Торвейг этого не знала. Она сидела, прислонившись к столбу, и гадала, что еще выдумает Сигват. Дочь Рагнара переживала жесточайший внутренний разлад.

Торвейг было страшно. И она ненавидела себя за это.

Привыкнув быть самой сильной, нелегко вдруг стать такой, как все. Ей случалось терпеть поражения, как и любому воину, отступать тоже случалось. Но Торвейг Рагнарсдоттир всегда знала про себя, что она берсерка и медведица, сильная, яростная, опасная.

В темной яме под землей берсерка закончилась. Торвейг с горечью смотрела на свои руки, способные некогда ломать кости и крушить щиты. Даже оружия нет. Что она будет делать, если завтра придется снова драться?

По растрескавшимся сухим губам скользнула улыбка: девушка вдруг вспомнила ночь на Купалу. Затхлый воздух подземелья наполнился колдовскими ароматами разогретых солнцем трав: горькая полынь, любисток, земляника. Вот потянуло костром – и могучие медвежьи лапы вкогтились в землю. Яблоневый цвет, лесная малина, орешник. В волосах Торгрима запутался морской ветер, синие глаза – будто глубокие озера, хранящие тайну. Как вышло, что кузнецов парнишка, которого Торвейг знала ребенком, стал таким красивым и сильным мужчиной? На других теперь и глядеть-то зазорно. Ярлова дочь многое отдала бы, чтобы вновь оказаться в его объятиях, да только не было у нее ничего. Торвейг вздохнула и жестоко выругала себя: могла бы и поласковее поглядеть на сына Эгиля. Или не Эгиля? Да какая теперь разница. Мерет… а что Мерет? Дочь Сигвата обладала, верно, лисьей хитростью, раз сумела провести их всех. Отца, матушку, братьев. И Торгрима.

Он один мог ее одолеть. Торвейг вспомнила, как кузнец скрутил ее на той жуткой поляне. Берсерку тогда впервые назвали братоубийцей, гадина Мерет и назвала, а отец ей поверил. Но кромешный ужас и дикая ярость смешались… ну да, с возбуждением, стоило лишь Торвейг оказаться в его руках. Медовая утренняя роса на шелковой траве…

Торвейг не хотела умирать. Подождет Один, подождут еще славные воины за его столом. Высоки и светлы чертоги Асгарда, но есть ли там такие, как Торгрим-кузнец?

Торвейг облизала пересохшие губы, ее мучила жажда. А Рансу? Что с ней будет? Их ждут бедняжка Эрна, которой отрезали язык, калека Прав.