Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Сын Хродмара, прозванный Книжником, свататься, конечно, не собирался. Даже если остальные дочери Сигвата окажутся столь же прекрасны, как старшая, Мерет. Даже если их души будут чище горного ручья, в чем Кетиль, конечно, сомневался. Он ехал во двор Сигвата с надеждой разузнать хоть что-нибудь о Винтерхейме, судьбе Рагнара и его людей. Кому, как не ближайшему соседу и родичу, знать об этом? Сигват, конечно, может припомнить Кетилю его слова на суде: он тогда поддержал Рагнара и Торвейг. Но в гостеприимстве уж точно не откажет, со двора не прогонит и подарки примет. Хотя бы из уважения к отцу Кетиля.

Накануне отъезда во Фьорд прилетела горестная весть: умер ярл Оттар, что всю жизнь был другом Рагнара и заменил ему если не отца, так старшего брата точно. Кетиль гостил у Оттара в прошлом месяце: ярл тоже искал концы и не находил. Он еще сказал тогда, может статься, они ищут далеко то, что на самом деле лежит на расстоянии вытянутой руки. Ближе ярла Сигвата к Винтерхейму никто не жил.

Толстухе Иде удалось задержать преследователей, но ненадолго. Выпустив несколько стрел, она слишком сильно натянула тетиву – с жалобным тренканьем жилка лопнула, оставив на щеке Иде кровавую зарубку. Рабыня метнулась в лес, побежала между стволами, но не в ту сторону, где скрылась Кельда с ребенком. Она с самого начала знала, что ничего не получится, зря поверила госпоже Гуннхильд. Та, видно, дошла до самого края отчаяния, раз обратилась к рабыне.

Что ж, в любом случае Иде погибнет в бою, Рунольв если и получит ее, то мертвой. Мужчины из деревни Иде поколениями уходили в викинги, кое-кто оставался наемничать в дальних странах. В Иде, дочери бондаря, текла та же кровь. Когда бежать уже не осталось мочи, рабыня остановилась, вытерла красное распаренное лицо. В одной руке у нее был нож, в другой – тисовый лук без тетивы. Не худшая ей выходила доля. Если переведаются с Гуннхильд в загробном мире, Иде прямо посмотрит в лицо хозяйке Винтерхейма, стыдиться ей нечего.

Кельда тоже выдохлась и тоже остановилась, глотая воздух. Младенец икал и захлебывался, его было жаль, но девочка все же затолкнула в ротик ребенку свой оторванный рукав. Идти вперед было очень страшно – и она повернула назад, чутко прислушиваясь настороженной важенкой. Добралась до того места, где Иде заметила преследователей. Вот и могучий раскидистый дуб, за которым они прятались. Котомка рабыни валялась под деревом.

Кельда повязала младенца за спину, повторив за Иде, и полезла наверх, легкая и цепкая, как белка. Забралась чуть ли не на самую вершину, прижалась к шершавому стволу, затаилась. Дуб укрыл ее ветвями с широкими резными листьями. Кельда слышала, как закричала Иде, потом крик оборвался, все стихло. Девочка покрепче прижалась к стволу, одной рукой ощупывая младенца. Сын Гуннхильд возился, сучил ручками и возмущенно пыхтел.

Что делать дальше, Кельда не представляла, на всякий случай решила отсидеться на дереве до темноты. Один из людей Сигвата вернулся, подхватил котомку Иде, пошарил в ней, вытряхнул себе на ладонь золотые серьги Мерет. Кельда проглотила слезы: серег было жалко, но Иде куда жальче.

Чуть погодя прихромал второй. Он болезненно кривился и держался за распоротый бок. У первого – Кельда вдруг обрела невероятно обострившееся зрение – не стало половины уха, кровь заливала шею. Сердце ярловой дочери затрепетало от мстительной радости: Иде недешево продала свою жизнь. А чуть позже Кельда поняла, что рабыня сделала еще больше. Эти двое не будут искать ее сейчас. Нужно просто выждать, и они уйдут. Кельда пойдет вдоль морского берега. А Иде, наверное, сейчас догоняет Гуннхильд на той тропе, где живые не ходят.

Кельда просидела на дереве день и ночь, боясь шелохнуться, вглядываясь в темноту расширенными от страха глазами. С первыми лучами утреннего солнца распрямила затекшее тело, спустилась. Добрела до родника, вволю напилась. Намочила платок, завязала в него нажеванный хлеб, сунула младенцу в рот, обтерла бледное личико. Торвард ослабел и больше не кричал, глядя на девочку запавшими синими глазами. Кельда тоже валилась с ног. Но солнце стало подниматься, нужно было идти.

Князь Ярослав, против ожидания, воеводу своего не выгнал. Откинулся на спинку резного кресла, устало провел рукой по глазам.

– Ты, значит, требуешь наказания для урман Эймунда?

– Я прошу справедливости, князь.

– Ярл тоже ее просил. Сказал, что его воев побили.

– Брешет ярл. Как паршивая собака. – Радомир сжал кулаки. – Я скажу ему это в лицо!

– Мне это не нужно. – Князь поднялся, прошел по устланному коврами полу. Мягкие красные сапожки почти утонули в длинном ворсе. – Мне не нужно, чтобы вы глотки друг другу перервали. Особенно сейчас. Лучше скажи, почто урманского боярина в порубе держишь?

Радомир ошеломленно моргнул.

– Какого такого боярина?

– Сигвата вроде, гостя торгового. Дочь его здесь была, в ноги падала. Тоже справедливости просила.

– Что ж, поговорим о Сигвате, княже. – У Радомира враз полегчало на душе. – Слушай…

Он поведал о том, как Торвейг оказалась в плену. Как ее принуждали драться в бойцовой яме. Поведал о выловленных в Волхове телах.

Ярослав несколько раз недоверчиво хмурил брови.

– Девка о том же толковала. Только твердила, что ее отец и знать не знал про то, что творится в ямах. Хотел, говорит, пятнистого зверя заморского торговать. А тут твои молодцы налетели. Ну, купчина испугался да решил убраться из города. А вы его в поруб, как татя.

– Тать и есть. – Радомир стоял на своем. – Медведица говорит, он ее дом разорил. Полонил отца с матерью.

– А дочь Сигвата говорит, что Медведица братоубийца и вне закона. И весь их род ненавидит люто. Кому верить?

– Ты уж, княже, сам решай, кому верить. Видит Бог, мне не за что любить урман. Но Торвейг, которую мы зовем Медведицей, верно служит тебе.

– Вот тебе мое слово, воевода. Будет суд. А допрежь того боярина выпускай. Облыжно винить его негоже.

Радомир склонил голову. Пусть так. За Сигватом и его двором будут следить день и ночь, не вывернется.

– А с Эймундом что? Его урмане этой ночью как с цепи сорвались.

– Тебе дай только палец… – Князь снова нахмурился. – Будто не помнишь про батюшку моего?

Радомир помнил, конечно. И про себя полагал, что ссориться со стольным Киевом новгородскому князю не след. А уж сходиться в чистом поле на рать с родным отцом и вовсе срам. Радомир сам почти всю жизнь служил Владимиру Святославичу и знал силу киевской дружины. Тут урмане