Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Нарядно одетые гости привлекали внимание, народ на улицах кланялся. Рёнгвальд лукаво поглядывал на Кетиля, прятал усмешку в густых усах. Сын Хродмара беспокойно оглядывался. Но вот зазвонили к празднику колокола у Святой Параскевы, веселый перезвон наполнил прохладный воздух, а солнце рассиялось совсем по-летнему. И тревога оставила Кетиля, испарилась, как роса поутру, а душа наполнилась радостным ожиданием. Шумный и пестрый Хольмгард очень нравился сыну Хродмара. Завтра он пойдет на торг, купит что-нибудь для Кельды. Теперь у Кетиля есть невеста. И, кажется, названый сын. Услышав историю Кельды и Торварда, отец будто онемел, только двигал туда-сюда густыми бровями. А вот матушка прослезилась, прижала дочь Сигвата к своей пышной груди. Даже Сванхвит, что прозывалась Колючкой, утерла глаза и протянула Кельде руку.

Рёнгвальд чаял удивить своего юного друга, но Торвейг справилась сама. Она была первой, кого Кетиль увидел во дворе дружинного дома. Берсерка только что разогнала по углам двоих молодых воинов, небрежно бросила на землю затупленный меч, стащила с головы шлем, вытряхнула полураспущенную косу. Убрала волосы со взмокшего лба… и уставилась прямо на Кетиля.

Сын Хродмара чуть не свалился с коня.

Рёнгвальд, не выдержав, захохотал и стукнул Радомира по спине: какова встреча, а?

Воевода хмуро и невпопад ответил, что если князь не даст им справедливого суда, то новгородский двор ярла Сигвата Торвейг возьмет приступом – и права выйдет по всем законам. А он, Радомир, ей поможет. Да и помимо него сыщутся охотники.

Рёнгвальд снова удивился безмерно: как, и Сигват здесь? Уж верно, неспроста судьба свела их всех в Хольмгарде.

Торвейг отправила шустрого отрока предупредить Рансу и Права. Дорогой гость на пороге, встречайте!

Рёнгвальд тоже не отказался от приглашения, ему было любопытно посмотреть, как живет дева-воин. И вновь Радомиру пришлось преломлять хлеб с урманами. Буслай тоже был зван, но отказался с загадочным видом. Радомир подозрительно глянул на сотника.

– Тебя куда понесло на ночь глядя?

– Так это… – Буслай в замешательстве дернул себя за чуб.

– Никак, зазнобу новую нашел?

– Ага. – Сотник широко улыбнулся. – Уж такая ласковая, а собой красна…

Радомир махнул рукой: сгинь, мол, с глаз моих, Буслаище.

Воевода тревожился за вновь обретенного сына, но спросить того же Буслая – не знает ли чего? – было выше его сил.

– Здравствуй, ярл. – Кетиль почтительно наклонил голову, хотя Рагнар этого и не увидит. Ярл носил плотную повязку на глазах и голову держал неестественно высоко, а тяжелая резная палка в его руке говорила не о телесной немощи.

Рагнар узнал его, но ответил не сразу.

– Свататься, что ли, приехал, Кетиль Хродмарссон? Так опоздал ты, дочери моей другой по сердцу!

Кетиль прислушался к себе: царапнуло, но не сильно. Торвейг усмехнулась, Рансу опустила глаза. Прав любопытно выглянул из горницы – они с Ефросиньей накрывали на стол.

– Я привез тебе две вести, ярл, злую и добрую.

– Я знаю, – Рагнар еще выше задрал подбородок, крепче сжал палку, – что моей Гуннхильд нет в живых. Какие тут могут быть добрые вести?

– У тебя родился сын. Гуннхильд нарекла его Торвардом, в честь своего славного отца.

И тут все заговорили разом, окружив Кетиля. Радомир и Рёнгвальд уселись рядом у высокого крыльца, переглянулись. Из дома прихромал Прав, взялся распрягать коней, рыжим вихрем примчалась радостная Торвейг, отняла у него тяжелое седло, потрепала по волосам. Ефросинья в очередь поднесла всем чаши с дорогим ромейским вином, что пахло сладкими ягодами, вызревающими в далеком солнечном краю, где никогда не бывает снега. Рагнар, впрочем, был пьян и без вина. Сын родился, сын! Гуннхильд, конечно, знала, но не говорила ему, боясь спугнуть удачу.

Рансу тоже ведала, что Гуннхильд носила под сердцем дитя, но не пытала духов о его судьбе, скорбя сердцем о смерти матери Торвейг. Только Гуннхильд Торвардсдоттир обманула смерть – оставила в этом мире темноволосого сына, частичку себя.

Торвейг чуть не задушила Кетиля в объятиях, благодаря, насилу высвободился.

Уже сидя за столом, он рассказал про Кельду. Рагнар с трудом припомнил младшую дочь Сигвата, сосед не любил говорить о ней.

Ранним утром воевода Радомир снова явился пред светлые княжьи очи. На этот раз вместе со свейским боярином.

– Пойдем, что ли. – Отава расталкивала Белояра. – Ты зачем в Новгород приехал? Спать и дома на полатях можно.

Кузнец разлепил глаза. Бортница с сыном и Калина, все умытые, свежие и бодрые, будто не они этой ночью ввалились на постоялый двор, разбудив хозяина с хозяйкой. Чеслав аж приплясывал от нетерпения: так хотелось ему мчаться в детинец, проситься в отроки. С отцом он уже говорил. Эйнари Финн сказал без обиняков: мне, мол, решение такое не по душе, но неволить тебя не буду. Матушка, конечно, могла упереться – но тогда Чеслав напомнит ей про девчонку, что сама сбежала в дружину из родительского дома.

Хозяйский сын Звяга вбежал в сени, хватанул со стола еще теплую краюшку хлеба и нацелился снова мчаться на улицу.

– А ну-ка, сядь! – Материна рука схватила его за ворот. – Куда разлетелся?

– Так суд, матушка. – Вихрастый паренек силился освободиться. – Князь наш урманского боярина судит! Я только на Медведицу посмотрю, с Третьяком обещался сходить, а?

Хозяйка махнула рукой: беги уже, постреленок.

– Стой! – это уже Отава. – Куда идти, покажешь?

Звяга с достоинством пригладил волосы, выпрямился:

– Только вы уж поспешайте, добрые люди.

Князь Ярослав Владимирович оглядел собравшихся, поднялся с легкого складного кресла, покрытого волчьими шкурами. На помосте рядом с ним сидел ярл Рёнгвальд, свейский посол. Случайно так вышло или нет, но рядом с рыжей Медведицей и воеводой Радомиром встали его дружинники, а за спиной ярла Сигвата маячили хирдманны Эймунда. Тут же была и дочь ярла, красавица Мерет. Ярослав задержал на ней взгляд, и зеленые очи девушки – в пол-лица очи! – заблестели от непролитых слез. Князь мельком подумал, что Господь, уж верно, знал, что делал, когда создавал такую красоту. На урманке было зеленое шелковое платье и плащ, отороченный соболем. Сам купец здорово спал с лица, побледнел и стал как будто выше ростом. Весь вид Сигвата говорил об оскорбленном достоинстве и готовности это достоинство защищать.

Народу собралось сотни полторы, шустрые лоточники уже торговали пирожками и квасом. Отец Спиридон с сокрушением отметил в своей проповеди, что многие прихожане в этот воскресный день предпочли судилище на торгу церковной службе… На этом месте Алипия звонко хлопнула себя по лбу: как она могла забыть про суд, условились ведь с Ефросиньей! Виновато покосившись на священника, долговязая девица бочком двинулась к двери.

Князь произнес короткую речь, пообещав судить по ряду и по