Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Торвейг Рагнарсдоттир, синеглазая берсерка, ждет его.

Кузнецу казалось, что он всегда любил дочь Рагнара, только запрещал себе мечтать о ней. И когда боролись на поясах, от взаимных касаний, ох как далеких от любовных утех, Торгриму будто сыпало горячих углей за ворот.

Короткая купальская ночь разделила его жизнь невидимым рубежом. Торгрим знал, что после жарких объятий Рагнаровой дочери он вовек не пожелает иной женщины, будь она хоть трижды красавица.

Ярость и жажда мести больше не владели его сердцем. Ненависть к Рунольву стала чем-то вроде точильного камня для стального клинка.

Сотник Буслай, глядя на Торгрима, подумал вдруг, что их с Торвейг дети – коли таковые народятся – будут голыми руками сворачивать турьи шеи. Шепотом поделился своей мыслью с десятником и тут же охнул от мощного тычка в ребра.

– Что происходит? – требовательно спросил Рагнар. Он напряженно прислушивался, но за людским гомоном толком ничего было не разобрать. Воевода Радомир подал ему руку и усадил на скамью.

– Твоя дочь любит моего сына, ярл. Но это долгая баснь.

Мерет снова заплакала, но тихо, без криков и заламывания рук. Растрепанные волосы, согбенные плечи, опухшее расцарапанное лицо поубавили ей красоты, но мокрые глаза сверкали не хуже самоцветов.

– Я все расскажу, – без выражения произнесла Мерет, глядя поверх голов, – но только если мне отдадут тело Рунольва и позволят достойно его похоронить.

Алипия осторожно высвободила свою руку, на которой остались синяки от пальцев Мерет, отряхнула запачканную поневу.

Тиун Зарев взглянул на князя, тот – на Рёнгвальда, тот – на Кетиля. Сын Хродмара обратился к Рагнару:

– Дозволишь, ярл?

Рагнар махнул рукой.

Торвейг вскинула было голову, но тут же отвернулась – что там интересного может сказать Мерет? Торгрим открыл невозможно синие глаза, берсерка поспешно вытерла слезы.

– Пойдешь за меня?

– Пойду, Торгрим, да, да… я согласна. Только не умирай, я не могу тебя потерять…

Торвейг вспомнила, как погиб Олаф. Здесь, в гардской земле, в нелепой стычке с проклятыми эстами. Она так же держала его голову и смотрела в глаза.

– Тогда кольцо… – прошептал кузнец.

Торвейг ошалело уставилась на Рансу. Кольцо? То, что она оставила в деревне?

Финка сунула измазанную в крови руку в вырез платья, дернула с шеи плетеный шнурок. В него было ввязано колечко, то самое. Калина тогда его прибрала, а потом, смущаясь, сунула в руки Рансу.

Мерет Сигватсдоттир тем временем остановилась перед князем Ярославом и свейским послом. Плечи ее расправились, сорванный от рыданий голос окреп. Она поведала о лютой ненависти своего отца к Рагнару Рагнарссону, отнявшему некогда у него невесту, Гуннхильд, ее тетку. Сигват забрал себе в голову не просто убить Рагнара, но истребить его род, уничтожить память о ярле из Винтерхейма, лишить соседа и родича всего, что дорого. Трое детей было у Рагнара Рагнарссона, два сына – молодых волка, дочь – отважная валькирия. Гордость и радость.

Сигват и Мерет уничтожили все: дочь стала послушным оружием в отцовских руках. С малолетства живущая в Винтерхейме, Мерет сумела втереться в доверие к Гуннхильд и Рагнару, а когда расцвела – смогла свести с ума обоих близнецов Рагнарссонов. Да и не их одних…

– А Рунольв? – спросил князь.

Мерет взглянула на капли крови на помосте. Голову унес один из отроков.

– Я любила его, – просто сказала она. – И хотела прожить с ним всю жизнь, сколь бы ни отмерили нам норны.

– С братом? – не выдержал Рёнгвальд.

– Лишь по отцу. – Мерет не опустила жгучих глаз. Ей теперь было все равно.

Отава досадливо поморщилась: она почти ничего не понимала. Чего это вдруг у важного урманина сделался такой обалдевший вид? Она протолкалась к воеводе, встала у него за спиной, чтобы лучше слышать, принялась выуживать из памяти слова чужой речи.

Тем же спокойным голосом Мерет рассказала, как похищали Рансу: девушка усыпила собак полученным от брата зельем и открыла ворота, а уж Рунольв с двумя верными людьми утащили связанную финку в лес, но Торвейг проснулась и бросилась в погоню. Да не просто так, а превратившись в медведицу.

Все, кто понял Мерет, посмотрели на Торвейг. Берсерка, стоявшая на коленях рядом с Торгримом, даже бровью не повела.

– Эй, Рагнарсдоттир! – звонко крикнула вдруг Мерет. – Рунольв смазывает свой меч смертельным ядом! Он все равно не выживет, а ты будешь страдать так же, как и я!

– Выживет, – пробасил в бороду Эймунд. – Рунольв сломал свой меч и дрался моим…

– Это чистая рана, в ней нет отравы, – подтвердила Рансу.

– Далее, – кивнул Мерет тиун Зарев. Это ж надо было такое придумать, в медведицу девка превращается!

В историю с Рансу ввязался еще и Торгрим-кузнец, поэтому его тоже следовало наказать. Или просто отвадить от юной берсерки. Однажды Мерет поднялась на рассвете, легкими шагами прошла на морской берег вслед за Торвейг и похитила ее одежду. Подкинула в кузницу и с удовольствием слушала, как ярлова дочь орала, что выпустит кузнецу кишки. Но у Торгрима умер отец этой ночью… и это Мерет принесла на погребальный костер охапку сучьев, не боясь испортить нежных рук.

А потом пришла к Торгриму. Очарованный кузнец рассказал ей о чудесной мази, привезенной отцом из дальних стран. Намазал ладонь и взялся за раскаленный прут. Мерет в восторге всплеснула руками и захлопала в ладоши.

На пиру, куда съехались женихи, Мерет не было – но было крепкое вино, которое она передала Эрне для гостей. Случившееся за праздничным столом превзошло все ее ожидания: набравшийся здоровяк Атли затеял драку. Торвейг, успевшая к тому времени опрокинуть две полные чаши, в нее ввязалась и покалечила Камнелома…

Кетиль уже понял, что будет дальше. С Торвейг нельзя сладить так легко, как с ее братьями, а из всех троих она была для Мерет самой опасной. Девушка-медведица с по-звериному острым взглядом и нюхом да ворожея-финка за ее плечом. Следовало опорочить Торвейг, поселить в людских сердцах недоверие и страх. Тогда-то и пропал Атли Камнелом, а люди потом нашли его разодранное медвежьими когтями тело.

– Это было нетрудно, – улыбнулась Мерет. – Для Рунольва, конечно. Он надел на ноги медвежьи лапы, а на пальцах у него были железные когти. Мой любимый сумел обхитрить всех, и даже судью Гудреда.

Бьярни-охотника ему провести не удалось, но старик сам решил, что ему мерещится, ослаб глазами. В его-то лета…

Тогда в первый раз Торвейг обвинили в колдовстве.

У Кетиля по спине прошел холодок. Нежные уста Мерет складно говорили о чудовищных деяниях, но даже тени раскаяния не было на ее светлом челе. Как такое возможно?

Дальше тоже все