Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– У меня нет приданого, – продолжала Кельда. И вздохнула, припомнив тяжелые сундуки, куда сестры складывали нарядные платья.

– Тогда, наверное, самое время сделать тебе подарок, – улыбнулся Кетиль. – Я ведь свататься ехал не с пустыми руками.

Этот молодой ярл и правда хочет взять ее в жены! Не красавицу Мерет, не Сигрид или Уну, а ее, дурнушку Кельду. И сын госпожи Гуннхильд, ее маленький племянник, теперь не умрет.

– А Торвард? – выплывая из сладких грез, требовательно спросила девушка.

– Никто его у тебя не отнимет, – уверенно сказал Кетиль. – До тех пор, пока не вернется Торвейг.

– А если не вернется?

– Вырастим как собственного сына. Он нам не чужая кровь.

Торгрим не возвращался, берсерка мрачнела день ото дня. Эрну похоронили на высоком берегу Волхова, поросшем редким лесом, уложили под раскидистой старой березой. Справили тризну: по ней и по Нелюбу разом (тело кожемяки воины из дружины передали родне). Вход в тот проклятый двор, где творились непотребства, заколотили, навесили княжескую печать. Ждали обещанного суда.

Ефросинья так и осталась у Торвейг. С ней тоже заключили ряд, и теперь девушка осваивалась в небольшом хозяйстве берсерки. Рансу обещала научить ее готовить скир, как это делали в Винтерхейме.

Торвейг избывала свою тоску как могла: до полусмерти выматывала себя на дружинном дворе, без устали махала мечом и топором, пропадала на конюшне. Она похудела, щеки запали, глаза блестели от непролитых слез. Вечером финка Рансу расчесывала ей волосы. Почти каждую ночь Торвейг тянуло в лес – и она убегала из города, облачалась в звериную шкуру и до рассвета носилась по лесу, оставляя отметины вершковых когтей на древесных стволах. Где ты, Торгрим-кузнец?

Рагнар Рагнарссон сидел во главе стола, как было всегда заведено. Он первый брался за ложку, первый поднимал чашу. В доме дочери ярл нашел любовь и почет, рядовичи кланялись ему, как самому знатному боярину, но измученная душа его рвалась в Рогаланд, на знакомые с детства скалистые берега, изрезанные бесчисленными фьордами. Засыпал Рагнар лишь после нескольких кружек темного хмельного пива: Ефросинья нацеживала из бочонка, не смея ослушаться.

Князь Ярослав же начисто забыл о данном воеводе слове: его одолевали иные заботы. Высокий киевский престол опустел, кто займет его? У Владимира Святославича осталось двенадцать взрослых сыновей, из них половина готовы немедля ввязаться в борьбу за власть. Первым из них будет, конечно, опальный Святополк. За его спиной непомерное властолюбие и войско новоявленного родича – польского короля. А он, Ярослав, что же? Новгород – второй после Киева град. Буйная урманская дружина недаром ест здесь хлеб и пьет пиво.

Смерть отца освободила Святополка из узилища, куда он был брошен крутым на расправу Владимиром, развязала ему руки. Скоро-скоро заплещутся на ветру польские стяги, застучат копыта польских коней по киевской земле. Помешать брату занять киевский престол он уже не успеет, время упущено. А вот сбросить Святополка – вполне. Исполчаться на брата? Да полно, единокровный ли брат ему Святополк? Или, как говорит Будый, всего лишь двоюродный? А хоть бы и родной – Ярослав готов был встретить в чистом поле отцовскую дружину, так неужто здесь отступит? Прав на киевский престол у него не меньше прочих.

Так долго нет ответа от Бориса. Окопался в своем Ростове, да только остаться в стороне не выйдет. Ярослав припомнил, что Борис был любимцем отца. Может, они с братом Глебом тоже сейчас собирают рать?

Со дня на день придет свейское посольство: ярл Эймунд устроил, о чем не устает напоминать. Свейский король Олаф посылает своего набольшего боярина, чтобы сговорить старшую дочь за Ярослава. Юная Ингигерд, говорят, умна не по годам и хороша собой. Недаром взять ее в жены жаждет Олаф Толстый, норвежский правитель. У урман что ни король, то Олаф.

Будый прав: рано или поздно князю надобно подумать о женитьбе, не будешь же ходить вечным вдовцом. Ярослав поймал себя на том, что даже лица своей жены не помнит, кануло в глубины памяти. Любил он ее? Наверное, да. Но роду нужно продление, а у Ярослава только один сын, и тот слаб здоровьем. Ингигерд, свейская принцесса, станет его женой и залогом дружбы с могущественным северным конунгом. Правда, норвежскому Олафу эта женитьба станет занозой в боку, ну да у свейского короля есть еще одна дочь, договорятся как-нибудь. Из урманских девушек знатного происхождения выходят хорошие княгини: вот и отец первой женой взял ярлову дочь Олаву.

Свейские гости прибыли, когда на деревьях уже покраснели листья. В ненастный ветреный день батюшка-Волхов принес и поставил у берега три длинные ладьи. Первым по сходням спустился осанистый краснолицый муж в собольей шапке: ярл Рёнгвальд, посол.

Кетилю Хродмарссону тоже выпала честь преломлять хлеб с гардским конунгом: ярл взял его с собой на пир. Молодой урманин держал себя просто, но с достоинством, был способен поддержать беседу на любую тему. Когда один из гардских ярлов предложил сыграть в шахматы – здесь тоже любили диковинную заморскую игру, – Рёнгвальд вытолкнул вперед Кетиля, да еще дружески пихнул в бок, смотри не оплошай! Кетиль выиграл три раза из четырех – и снискал тем самым глубокое уважение новгородского боярина Лесоты.

Дождавшись, когда у Рёнгвальда сладилось дело – иначе и быть не могло, – Кетиль заговорил о своем. Рассказ парня свейского ярла потряс, он даже не сразу поверил сыну Хродмара (и это Кетиль еще умолчал о том, что Торвейг оборотница). В то, что Торвейг берсерка и может помериться силой с любым воином, во всяком случае, не поверил. Кетиль, конечно, приврал для красного словца, ладно, с кем не бывает.

Встретился с ярлом Эймундом на Поромоновом дворе, они были старые знакомцы. Долго обнимались, хлопали друг друга по плечам, мочили усы в хмельном меде. Рёнгвальд, пребывая в прекрасном расположении духа, думал распотешить приятеля и передал ему выдумку Кетиля про девку-валькирию, что еще двадцати лет не отсчитала. Эймунд, против ожидания, смеяться не стал.

– Парень не соврал. Эта рыжая валькирия всем нам поперек горла, – помрачнев, сказал ярл. – Такое творит!

– Она что же, здесь? – моргнул посол.

– Здесь, чтоб ее тролли забрали. Конунгу служит.

Рёнгвальд не мешкая распрощался. Конунг Ярицлейв позволил ему поехать в детинец, в провожатые нарочно дал Радомира. Воевода за последние дни надоел хуже горькой редьки со своим судом, так пусть делом займется, покажет своих молодцев урманскому боярину.

Кетиль не то чтобы горел желанием любоваться гардскими воинами, но Рёнгвальду отчего-то взволилось, разве откажешься сопровождать ярла? Выдвинулись вместе с воеводой Радимейлом, в чьем облике Кетиль нет-нет да и угадывал черты… хм, великана Торгрима, кузнеца из Винтерхейма. Книжник тер глаза и смеялся над собой: эк у тебя, Кетиль,