Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

праву, честно и нелицемерно, снял шапку, перекрестился на купола Святой Софии. Толпа поддержала его нестройным гулом. Белояр, Калина и Отава плечом к плечу стояли на краю площади, кузнец, отвыкший от шума и многолюдья, бесконечно оглядывался по сторонам. Чеслав вскарабкался на забор вместе с мальчишками и жадно разглядывал дружинников, Калина вставала на носочки и выглядывала из-за плеча высокой Отавы. В перекинутой на грудь косе переливалась новая шелковая лента. Бортница и не подумала одеться понаряднее, но зато опоясалась мечом. Люди косились, но вязаться никто не решался.

Начался заклич. Торвейг Рагнарсдоттир, прозванная Медведицей, обвиняла ярла Сигвата Эйрикссона из Рогаланда в великой обиде: оный Сигват, ставший некогда ее отцу родичем и другом, вероломно напал на родной двор Торвейг со своими людьми, перебил всех жителей, а отца с матерью взял в плен. Мать умерла, а отца, ярла Рагнара, по приказу Сигвата изувечили – ослепили. Саму же Торвейг и ее подругу-финку тоже держали в плену, обманом заманив на корабль, заставляли драться на потеху зевакам – и это тоже дело рук ярла Сигвата.

Потом говорил сам Сигват. О том, что славный отец Торвейг много лет дарил его своей дружбой, а его дочь, Мерет, должна была стать женой брата Торвейг. О разгроме Винтерхейма Сигват сам скорбит до сей поры. Он купец, а не хёвдинг, он возит товар, а не командует хирдом – где бы он взял войско, чтобы напасть на соседа, да еще тайно? Торвейг же повредилась в уме от горя… и надо бы еще знать гардскому конунгу, что ее саму год назад поставили вне закона как братоубийцу. Это Мерет обвинила Торвейг в убийстве брата. Суд во дворе Винтерхейма закончился испытанием – и Торвейг вышла виновной. С тех пор дочь Рагнара возненавидела и самого Сигвата, и Мерет.

Князь Ярослав вздохнул – история выходила еще запутанней, чем он думал. А ну как правда невиновен купец? Поди разберись. Слово против слова.

Кетиль не выдержал, протолкался к самому помосту, попросил говорить. Сигват снова думает обелить себя, не гнушаясь самой мерзкой ложью. Не выйдет!

Тщательно подбирая слова, он пересказал услышанное от Кельды. Народ загудел.

Но встала красавица Мерет, сложила на груди тонкие руки.

– Моя сестра Кельда, – начала она ясным и чистым голосом, – скорбна умом. А самое главное – она немая, с самого рождения так. И едва ли могла хоть что-нибудь рассказать. Ты лжешь, Кетиль. Или ошибаешься – и это значит, что какая-то девица выдает себя за мою сестру.

– Кельда заговорила!

Ярл Сигват хрипло рассмеялся.

– Я не знаю, чем так досадил тебе, Кетиль Хродмарссон, – сказал он, – что ты тщишься меня опорочить. Моя младшая дочь действительно не умеет говорить, и она правда не в себе.

– А ребенок? – подал голос Рёнгвальд. – Чей он и откуда взялся?

– Я не знаю, – развела руками Мерет. – Кельда могла его выкрасть. Она неразумна, но ловка и сильна… если, конечно, речь действительно идет о моей бедной сестре.

У Кетиля запылали щеки. Надо, надо было взять с собой Кельду. Эх, кабы знать, что так будет!

…и что, пусть свидетельствует против родного отца и сестры, хоть они сто раз заслужили кару? Сможет ли его невеста потом спокойно спать? Нет уж, Кетиль Книжник, справляйся сам.

Парень полез за пазуху и положил у ног князя малый сверток. Княжеский тиун Зарев поднял, развернул. Народ вытянул шеи – что там за диковина? Зарев вертел в руках острые железные когти.

– Это еще что за пакость?

– Кельда вынесла это из дома своего брата Рунольва… полагаю, что сводного.

Ярослав мрачно покосился на посла: зачем Рёнгвальд притащил с собой этого юнца? И так ни хрена не ясно, так еще Кетиль со своими россказнями. При чем тут еще какой-то Рунольв?

– Этими когтями некогда вспороли живот Атли Камнелому, что был гостем в Винтерхейме, – бухнул Кетиль. – И обвинили Торвейг. Я утверждаю, что это сделал Рунольв, сын Сигвата! Разумеется, по сговору с отцом – или по прямому его приказу.

– А ты, Кетиль, никак это своими глазами видел? – вкрадчиво спросил Сигват. – Складную песню ты сложил, любому скальду на зависть. Только отчего не сказал, что на тинге Торвейг оказалась потому, что изувечила Атли, который приехал на пир в Винтерхейм?

– Есть у тебя сын по имени Рунольв? – обратился тиун к Сигвату.

– Нет, – не задержался с ответом купец. – Может, кто и зовет себя моим сыном, мне про то неведомо. Так что зря ты, Книжник, принес сюда эту безделицу.

Кетиль не сводил глаз с Мерет. Когда Сигват сказал, что у него нет сына, Мерет зябко передернула плечами, будто на стылом ветру, да плотнее сжала губы.

На лице князя отчетливо читалась досада: урмане сейчас погрязнут в своих прошлых обидах. Ясно как божий день, что Торвейг изгнали не просто так. Могла она из ненависти возвести такой дикий поклеп на боярина?

Если бы князь знал Медведицу лучше, он смог бы ответить на этот вопрос. Ярослав сделал знак Зареву. Они не будут сейчас ворошить прошлое, с настоящим бы разобраться.

– Видоки есть? – зычно вопросил княжеский тиун Зарев. Зареву верили – он в Новгороде лет сорок уже судил да рядил. Посулов не слушал, мзды не брал. Случалось Зареву и князьям с боярами перечить, стоя за правду.

– Есть! – тут же откликнулась Торвейг.

Стукнула о бревна палка. Рагнар Рагнарссон, расправив плечи, шел к помосту. Торвейг только сейчас заметила, сколько седины набилось в светлые волосы отца – будто снегом запорошило пшеничное поле.

– Меня зовут Рагнар. Некогда я был ярлом Винтерхейма…

Все взгляды были прикованы к Сигвату с дочерью. Оба были спокойны.

– Это не так, – возразил купец. – Я прожил бок о бок с Рагнаром двадцать лет, наши жены родные сестры. Ты самозванец. Эдак я могу себя конунгом Олафом назвать.

Терпение Торвейг лопнуло, как натянутая до предела тетива. Она вскочила на ноги и без натуги расшвыряла молодцев из десятка Тура, вздумавших заступить ей дорогу. Остановил берсерку властный окрик князя.

– Может, кто еще из вас, добрые люди, – возвысил голос Зарев, – знает ярла Рагнара?

Запруженная народом площадь молчала. Торвейг знали многие, но этого человека, назвавшего себя ее отцом, здесь видели впервые.

– Знает, – послышался уверенный голос. – Пропустите меня!

Отаве даже не пришлось прокладывать себе дорогу через плотную толпу. Бортница шла свободно, не глядя ни вправо, ни влево, люди сами убирались с ее пути. Белояр чуть отстал, за ним тянулась Калина, Чеслав догонял, уже предвкушая, как будет рассказывать о судилище сестре. Чеська небось жалеет, что не поехала. И что за упрямство на нее вдруг нашло? А матушка-то какова!

Отчаянная баба взобралась на помост, пристально вгляделась в Рагнара. Да,