Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

это он. Рагнар Рагнарссон часто снился бортнице Отаве, и в каждом сне они сходились в смертельном поединке на острове. Ишь, постарел, разбойник, но это не годы давят, а горе. У нее, Отавы, седых волос и то больше.

Тиун Зарев переглянулся с нахмурившимся князем. Сигват с дочерью уставились на Отаву с одинаковым недоумением, та смерила их тяжелым взглядом, криво усмехнулась.

– Ты кто ж такая будешь? – вопросил Зарев.

В толпе засвистели, засмеялись. Светлые прищуренные глаза Отавы пробежали по лицам, рука сама легла на пояс с ножнами.

– Бортница я. – От волнения голос прозвучал хрипло. – Двадцать лет назад Рагнар Рагнарссон напал на нашу деревню и убил моего брата.

– Ты, стало быть, мести ищешь? Хочешь спросить за брата?

– За брата я уже спросила. – Отава выровняла дыхание. – Я билась в поединке. С ним вот. – Она указала на ослепленного ярла. – С Рагнаром Рагнарссоном.

– И выжила? – насмешливо спросил Сигват. Он неплохо понимал гардскую речь. – Говорю же, это самозванец. Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма не проиграл ни одного хольмганга. Тем более девке.

Рагнар напряг память. Этот низкий уверенный голос он уже слышал, давно. Что она говорит?

– Ты, верно, хочешь сказать, что я лгу? – В голосе Отавы прорезалась угроза. Она не разумела урманскую речь, но суть поняла.

Воевода Радомир улыбнулся, узнавая прежнюю Отаву. Она была не из тех, что кидаются дерзкими словами и берут горлом, не грозила попусту. Но если уж чего решила – беречь или мстить, – то шла до конца. Воевода хорошо помнил, как Отава, никому не сказав, отбыла за море биться с Рагнаром и как они каждый вечер вспоминали о ней, сидя в гриднице за столом. Белояра-кузнеца, ставшего ему родичем через жену, Радомир тоже узнал. Невысокий парень, схожий с Отавой лицом, держал за руку девицу. Славные дети у нее выросли.

– Этот человек Рагнар Рагнарссон, урманский ярл, – стояла на своем Отава. – Я готова поклясться чем угодно.

Пока не запахло новым поединком, вмешался Зарев. Пусть Рагнар скажет свое слово. Ярл расправил плечи и заговорил. Взволнованные и скорбные слова полетели над площадью. Голос слепца поначалу звучал надтреснуто и глухо, потом набрал силу, окреп. Рагнар говорил о том, как погибал Винтерхейм. Как его воины сражались и умирали в неравном бою, а сам он, израненный, попал в плен.

Как Сигват ослепил его и держал в узилище. Злодейства, конечно, купец творил не своими руками – где уж ему, толстомясому. Всем заправлял Рунольв, неуловимый беловолосый убийца. Теперь Рагнар был уверен, что это Рунольв явился убивать Виглафа в тот несчастный день, когда осудили Торвейг. Он сбежал через вырытый загодя подкоп… уж не Мерет ли помогла брату?

И только про Гуннхильд Рагнар не сказал ни слова, будто сам себе замкнул уста. Слишком свежа была рана, слишком великое и неизбывное горе досталось в удел хозяину Винтерхейма, бывшему некогда славным воином. Целую вечность назад.

Рагнар не сомневался, что они отомстят, каков бы ни был исход этого суда. Но Гуннхильд все равно не воротишь.

– У меня нет и не было сына по имени Рунольв, – вновь сказал Сигват-ярл. – Я не знаю, почему этот человек, – он кивнул на Рагнара, – решил вдруг меня оболгать. Может, сговорился с Торвейг. Эта девушка родного брата не пожалела, что ей наговор на соседа? А ты, – обратился он к Отаве, – просто ошиблась, лет-то прошло сколько.

– Что он там бормочет? – повернулась к тиуну бортница.

– Говорит, что ты ошиблась, добрая женщина, – неохотно ответил Зарев. – Воды, чай, немало утекло.

– Я не добрая, – голос Отавы скрежетнул железом, – и мои глаза меня еще ни разу не подводили.

– Можно мне сказать? – раздался вдруг срывающийся девичий голос.

У князя Ярослава окончательно испортилось настроение. Чем дальше, тем путанее. Он хмуро кивнул Зареву: пускай, мол.

Алипия выбралась из толпы. Высокая, нескладная, она разрумянилась от всеобщего внимания. Никогда еще на Алипию не смотрело столько чужих глаз. Первым делом девка перекрестилась на купола, сцепила пальцы в замок, пытаясь унять волнение, покосилась на Сигвата с дочерью.

– У Торвейг холопка была, немая, тоже урманка, еще батюшке ее служила. Мы вместе пошли на торг, и там Эрна увидела ее. – Алипия показала на Мерет. – Велела мне бежать за помощью, а сама осталась…

– Немая? Велела бежать за помощью? – уточнил Зарев.

В толпе обидно засмеялись.

Алипия мотнула головой, как норовистая лошадь. Зеленый колдовской взгляд Мерет прожигал насквозь, ей стало неуютно. Будто по болоту идешь и не знаешь, куда поставить ногу.

– Я вернулась, но Эрны не было, мы так ее и не нашли. А потом…

Кто-то заливисто свистнул в два пальца, хохот стал громче.

– А потом, – прогремел воевода Радомир, – эту холопку подбросили ко двору Торвейг. С перерезанным горлом. Случайно так вышло?

– Ты почему молчишь, дубина? – набросилась Отава на Белояра. Она спустилась с помоста и стояла теперь в первом ряду. – Аль не признал?

Белояр еще раз взглянул на Рагнара. Он так старательно забывал лицо своего ворога, что помнил его едва ли не лучше Отавы.

– Я не буду ему помогать.

Бортница скривила губы.

– Так ты не ему помогаешь, а княжеской правде. Эх ты, кузнец…

Чеслав успокаивающе положил руку ей на плечо. Такая уж она была, Отава, скорая на гнев, щедрая на милость.

– Уж не я ли, ярл, рабыню вашу погубил? И за это виру потребуете? – У Сигвата аж губы побелели.

– Не ты, – ответствовал Радомир. – Рунольва бы спытать, чего скажет.

Рансу-финка потерла глаза: ей неотступно казалось, что их с Торвейг оплетают невидимые путы, навроде паучьих тенет.

Вот и Торвейг сникла, повесила голову, вот и Рагнар молчит. Будто повторяется дурной сон, и нет сил из него выбраться. В Винтерхейме родные стены не помогли, неужели здесь получится? Или снова Сигват с Мерет отопрутся? Рансу потерла глубокий шрам от ожога.

– Пусть боги будут мне свидетелями… – неожиданно начала Торвейг, глаза ее загорелись.

Берсерка, верно, хотела важное сказать. Но на площадь выкатились два десятка дружинных мужей из сотни Буслая пополам с урманами. Впереди – вот уж диво! – широко шагал Торгрим, за ним шествовали Буслай и ярл Эймунд.

Торгрим-кузнец превосходил всех богатырской статью. Он был бледен до синевы, но во взгляде светилось торжество.

Сердце Торвейг радостно стукнуло в ребра. Он вернулся, как и обещал.

Вернулся к ней.

На лице Сигвата отразилась ненависть, а тонкие черты Мерет на мгновение исказил страх. Заметила это одна Алипия. Она не сводила глаз с красавицы-урманки и уже дерзнула попросить у Господа частицу такой дивной красы для себя.

Глава 27

Торгрим дошел до помоста, спустил с могучих плеч мешок.