Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Сын с дочерью? – Радомир указал взглядом на Чеслава. Калина по собственному почину пошла помогать Ефросинье с Алипией и теперь несла на стол огромную миску с солеными груздями.

– Сын. И твоя племянница, Белоярова дочка, Калина. Моя Чеська дома осталась на хозяйстве.

Отава лопатками ощущала просящий взгляд сына. Ладно, уговор ведь дороже денег.

– Славку в отроки возьмешь? Думаю, будет не самым худшим.

Парень справный, чего не взять. Ишь, глаза-то загорелись.

– У меня, – Белояр сам себе удивился, – тоже есть сын.

– Приводи. – Радомир кивнул. – Вдвоем веселее будет.

Вот Булгак-то обрадуется! Чеслав немедленно утонул в мечтах о том, какими ратными подвигами они с другом прославятся. И с каким восхищением посмотрит на него красавица Лазоря.

Торгрим очнулся, приподнялся на локтях. Жар от раны кружил ему голову, но не так сильно, как близость Торвейг: берсерка сидела на полу, уложив буйную голову на руку кузнеца. В горнице было темно, но Торгрим разглядел колечко на ее мизинце. Рансу-финка дремала у порога, свернувшись клубком на коврике, как кошка.

Гуннару, сыну Свена, уже минуло восемнадцать лет, он считал себя взрослым мужчиной и опытным воином: в двух сражениях побывал. Охранять Мерет Сигватсдоттир по жребию выпало ему. Гуннар глядел на полную луну в косматых облаках и пытался сложить вису о поединке Рунольва и Торгрима. Эймунд-ярл недаром взял его с собой.

Их всех поразила нечеловеческая быстрота Рунольва, но Торгрим стоял, как могучий утес, о который разбиваются самые яростные волны. Гуннар стоял близко и видел, как в янтарных кошачьих глазах Рунольва заплескался страх. Это случилось, когда клинок в руках сына Сигвата сломался пополам, в очередной раз встретившись с мечом Торгрима. Как ни странно, кузнец не бросился на безоружного противника. Ярл Эймунд дал ему свой, и Рунольв замолчал – а до этого бесконечно сыпал насмешками и оскорблениями, надеясь вывести Торгрима из себя. Кузнец из Винтерхейма с самого начала не сказал Рунольву ни слова. Он вынес сыну Сигвата приговор и пришел забрать его жизнь.

Они кружились по утоптанной траве, клинки высекали искры. Гуннар не заметил, как Торгрим получил рану, только увидел довольную усмешку на бледном лице Рунольва. Вслед за этим голова с динными белыми волосами слетела с плеч. Гуннар только потом понял, что Торгрим глубже напоролся на меч, чтобы уж достать Рунольва наверняка…

Виса не складывалась, слова разлетались стайкой вспугнутых птиц. Гуннар услышал тихий стук, заглянул в маленькое оконце под крышей. Что ему эта девка сделает?

– Тебе чего?

– Воды, – шепнула Мерет.

Гуннар поневоле засмотрелся на водопад ее волос: распустив шелковые косы, Мерет проводила по ним серебряным гребнем. Заметив его взгляд, красавица лукаво улыбнулась, протянула гребешок.

– Хочешь, возьми. Невесте подаришь.

Гуннар нахмурился. Шутки шутить она, что ли, вздумала?

– Воды принесу, – сказал он мрачно.

Мерет приняла из рук Гуннара кружку с ледяной колодезной водой. Утолив жажду, поклонилась. Снова протянула гребень.

– Возьми.

– Не надо. – Гуннар отвернулся.

Невесты у него не было. Вот зазвенит в мошне серебро, тогда можно свататься, а голодранец вроде него кому нужен? Та же Мерет, ярлова дочь, в его сторону и не посмотрела бы.

От глубокого взгляда зеленых глаз красавицы ему стало не по себе.

– Ты что-то говорил там, за дверью…

– Вису хотел сложить, – буркнул Гуннар. – Про бой твоего брата с его кровником.

– Так ты скальд? – Мерет взглянула с интересом.

– Хочу им стать. Когда-нибудь.

Мечом махать кто хочешь может, а вот даром складывать песни боги награждают не каждого. Скальд станет желанным гостем на пирах, к его словам прислушаются и знатные ярлы, и прекрасные девы.

– Рунольв заслуживает, чтобы о нем помнили, – серьезно сказала Мерет.

Гуннар переступил с ноги на ногу. Кружка с водой опустела, но уходить молодой воин не спешил. Зеленый взгляд Мерет очаровывал, притягивал. В эти очи хотелось смотреть не отрываясь. Выражение бледного и грустного лица девушки задевало в душе какие-то тайные струны. Гуннар видел суд, но тут подумал, что уж не так сильно Мерет и виновата: просто стала оружием в руках отца. А любовь… за нее ведь не судят.

– А ты? – внезапно охрипнувшим голосом спросил Гуннар. – Кто будет помнить о тебе?

Мерет поежилась от холода, плотнее запахнулась в темный плащ.

– Может, кто и вспомнит. Особенно если ты поможешь мне, скальд.

Гуннар протестующе взмахнул рукой. За кого эта красавица его принимает?

– Я не попрошу свободы, идти мне все равно некуда. И ничего постыдного делать тебе тоже не придется. Слушай…

* * *

До рассвета было далеко. Траву уже обметало изморозью, год поворачивал на зиму. Скоро и снег ляжет. Здесь, у гардов, конечно, зима не такая суровая, как в земле фьордов. Во дворе протяжно завыла собака. Гуннар решился.

Арнульф вознамерился во что бы то ни стало оправдать доверие своего родича-ярла, а потому взялся за порученное ему погребение Белого Рунольва с небывалым запалом. Рана в ноге никак не хотела заживать, и воин хромал, опираясь на палку. Эймунд сказал, что нужно похоронить Рунольва как подобает. Сын он Сигвату или не сын, Один его ведает, а что колдун – так это наверняка. Ну как зачнет являться к живым и грозить бедой? А то и за собой кого-нибудь утянет. Того же Арнульфа, если он не справится должным образом.

Урмане из хирда вырыли на острове, где погиб Рунольв, глубокую – в пять локтей – ямину. На дно установили наскоро слаженный киль корабля, нос смотрел в сторону Ильмень-озера. Постелили доски, поставили маленький шатер, что станет беловолосому воину последним домом. Скегги сказал, мол, совсем неплохо, что Торгрим отрубил Рунольву голову: авось колдун не встанет из кургана. И еще хорошо, что могила на острове посреди могучей быстрой реки. Арнульф осек болтуна, но у него самого на сердце было неспокойно.

Они принесли в дар мертвецу нарядную одежду и новые сапоги, положили оружие: собственный Рунольвов лук и полный тул стрел, нож, короткое копье. Выставили кувшины с пивом и скиром, добавили свежий хлеб. Арнульф самолично вынул из мешка с солью отрубленную голову, приложил ее к телу, а рану прикрыл широкой серебряной гривной. Рунольв лежал как живой, только выглядел старше своих лет. Родич Эйольва стиснул во влажной ладони оберег-молоточек.

Для тризны тоже все было готово, ярл Эймунд не поскупился. Если мстительный дух Белого Рунольва и вернется тревожить живых, то уж точно не потому, что пир был бедным. Арнульф же переговорил с Буслаем, которого на дух не переносил: с почтением, как самого знатного ярла, позвал на тризну. Рассчитывал, конечно, что гардский сотник откажется. Неугомонный Буслай подергал себя за чуб:

– Отчего же не прийти, придем. За