Питер Грант - Бен Ааронович

Постмартин был согбенным седовласым джентльменом, на вид гораздо старше и дряхлее моего отца. Но рукопожатие у него оказалось неожиданно крепкое.

– Так, значит, вы и есть новый ученик, – констатировал он, умудрившись-таки обойтись без укоризненного тона. Я понял, что мы, скорее всего, поладим.

В библиотеке Радклиффа, как и во многих других, видимая часть была лишь верхушкой айсберга. Основное книгохранилище располагалось под площадью Радклиффа, в залах, заполненных книгами и назойливым гулом новейших кондиционеров. Постмартин повел нас по узким коридорам с оштукатуренными стенами, к массивной металлической двери с надписью ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Приложил магнитную карточку к считывателю, набрал код, и дверь с громким лязгом открылась. За ней мы увидели точно такой же зал с такими же полками и кондиционерами, как и многие предыдущие. Его отличал лишь офисный стол, на котором в гордом одиночестве стояло нечто напоминающее плод несчастливого брака раннего Макбука и Ай-Би-Эм.

– Это персональный компьютер Амстрад, – пояснил Постмартин. – Думаю, он даже постарше вас.

Усевшись на один из лиловых пластиковых стульев, он включил этот древний агрегат.

– Никаких аппаратных подключений, никаких USB-портов, только дискеты, которые больше уже не выпускаются. Именно в этом его безопасность. Само Безумство, по сути, работает так же. Устройство, которое ни к чему не подключено, просто невозможно… как это сейчас говорят – хакнуть?

Включившийся монитор оказался тревожного зеленоватого цвета. Потом я понял, что он просто монохромный. Дискета внутри аж задребезжала, когда машина распознала ее и начала читать.

– У вас с собой тот экземпляр Principia? – спросил Постмартин.

Я протянул ему книгу. Он принялся неторопливо перелистывать страницы.

– Каждая такая книга у нас в библиотеке имеет свой индивидуальный код, – заметил он. Вдруг перестал листать и указал на текст пальцем: – Посмотрите, здесь одно слово подчеркнуто.

Я глянул. Это было слово regentis.

– Это важно? – спросил я.

– Скоро узнаем, – ответил Постмартин. – Думаю, вам лучше записать.

Я записал regentis к себе в блокнот – и, пока писал, заметил, что Постмартин царапает что-то на листке бумаги, думая, что я не вижу. Как только я закрыл блокнот, он снова принялся листать книгу. Нашел другую отметку, я выписал новое слово – pedem, и опять увидел, как он тайком пишет что-то на своем листке. Это повторилось еще трижды, после чего Постмартин попросил меня прочесть вслух записанные слова.

– Regentis, pedem, tolleret, loco, hostium, – перечислил я.

Постмартин взглянул на меня поверх очков:

– И как вы думаете, что это означает?

– Думаю, то, что номера страниц важнее, чем эти слова, – ответил я.

Постмартин явно приуныл.

– Как вы догадались?

– Я читаю мысли.

Постмартин повернулся к Найтингейлу:

– Это правда?

– Нет, – ответил мой наставник, – он заметил, как вы выписываете номера страниц.

– Вы жестокий человек, констебль Грант, – покачал головой Постмартин. – Несомненно, вы далеко пойдете. Слова, как вы верно поняли, выбираются произвольно, но если их и номера соответствующих страниц выстроить в единую буквенно-цифровую цепь, то они составят уникальный код, который мы предъявляем нашему достопочтенному старцу – и вуаля!

На мониторе Амстрада появился текст отвратительного зеленого цвета: название, автор, издательство, указатель места в хранилище. И список тех, кто брал эту книгу. Последним в нем значился Джеффри Уиткрофт, который взял ее в июле 1941 года и так и не вернул.

– О, – удивился Постмартин, – Джеффри Уиткрофт? Едва ли я назвал бы его бесчестным человеком. Не из тех злодеев, каких вы привыкли ловить. Верно, Томас?

– Вы его знаете?

– Знал, – ответил Постмартин. – Он умер в прошлом году, и мы оба были на похоронах. Правда, Томасу пришлось выдать себя за собственного сына, чтобы избежать подозрений.

– Это было два года назад, – поправил Найтингейл.

– Бог мой, уже два года прошло? – ахнул Постмартин. – А народу было не так уж много, насколько я помню.

– Он был практикующим магом? – спросил я.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Посох он получил в 1939 году, но не был признан магом первой степени. После войны оставил магическую практику и занял должность у Магдалины.

– И не какую-нибудь а преподавателя теологии, – добавил Постмартин.

– В колледже Магдалины? – переспросил я.

– Именно, – задумчиво протянул Найтингейл.

Но я догадался первым:

– В этом колледже учился Джейсон Данлоп.

НАЙТИНГЕЙЛ хотел сразу отправиться в Колледж Магдалины, но Постмартин предложил сперва сходить пообедать в «Орел и Дитя». Я подумал, что передохнуть в самом деле пора: Найтингейл берег левый бок и, по правде говоря, выглядел неважно. Он внес другое предложение: нам с ним отправиться в колледж, а потом всем воссоединиться в пабе. Постмартин возразил в том смысле, что мне лучше будет остаться с ним, и пообещал рассказать кое-что важное.

– Ну, если, на ваш взгляд, это необходимо, – начал Найтингейл, не дожидаясь моих протестов.

– Абсолютно, – кивнул Постмартин.

– Что ж, – вздохнул Найтингейл, – если это лучшее, что…

Постмартин заверил его, что только так и следует поступить, а затем мы все вместе пошли к машине, где познакомили доктора философии с Тоби. Тот выскочил из машины, сопровождаемый облаком соответствующего запаха. Я настоял, чтобы Найтингейл сел за руль – тогда мы поедем из паба на машине. И главное, ему не придется идти до колледжа пешком.

– Так вот он, ваш знаменитый охотник за призраками, – сказал Постмартин.

– Знаменитый? А я и не знал, – улыбнулся я.

Постмартин повел меня по узкой улочке, сохранившей полную средневековую аутентичность, вплоть до сточной канавы – каменного водоотвода точно посередине.

– По прямому назначению ее давно не используют, – поспешно заверил меня Постмартин.

Здесь было тесно от многочисленных студентов и туристов, пытающихся не попасть под колеса велосипедов. А велосипедисты, в свою очередь, с веселой непосредственностью порывались сбить и тех, и других.

Я спросил профессора, какова же его роль в запутанной системе законов (в большинстве своем неписаных), которые составляют Магический кодекс Британии.

– Когда вы и Найтингейл сдаете отчеты, – сказал Постмартин, – они попадают ко мне. По крайней мере, та часть, которая в моей компетенции.

– Так вы – его наставник? – спросил я.

– Нет, – усмехнулся Постмартин. – Я архивариус. Я отвечаю за бумаги Самого, а также всех других, менее значимых, когда-либо стоявших на его плечах[108]. Включая вас с Найтингейлом.

После такого погружения в Средневековье было приятно оказаться на Броуд-стрит. Здесь, по крайней мере, были дома Викторианской эпохи и благотворительный комитет Оксфам[109].

– Нам сюда, – сказал Постмартин.

– Ньютон ведь учился в Кембридже, – сказал я. – Как же его документы попали сюда?

– По той же причине, по какой были высланы из