Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

не ценой разрыва с гражданской веткой. Инженеры физически ощущали, как прямо сейчас меняются базовые законы их профессии: одну архитектуру предстояло вести сразу по двум несовместимым на вид дорогам. Привычный, по-своему уютный запах сосновой канифоли в их сознании уже смешивался с запахом цеховой пыли, машинного масла и перегретых пускателей. Где-то впереди маячили компаунды и фрезерованные шасси, но рядом всё ещё оставался пластмассовый учебный корпус, который должен был попасть на стол школьнику, а не в сейф спецчасти.

Морозов намеренно не давал им времени на долгую рефлексию или сомнения. Лучший способ вывести команду из шока — загрузить ее конкретными, измеримыми задачами.

Они стояли вокруг стола, молча выстраивая в уме блок-схемы решений. Громов достал карандаш и начал чертить на салфетке таблицу форматов обмена. Люба потянулась к справочнику по промышленным приборам, выискивая стандартные токовые сигналы и схемы нормирующих преобразователей.

Они повзрослели. В этой комнате стояла не кружковая компания, а инженерная команда, которой только что выдали новый набор ограничений.

— Алексей Николаевич, — голос Тимофеева разорвал тишину. Прагматичный, деловой тон. — Корпуса для промышленной ветки сразу разводим с запасом по вибрации? Если машину поставят рядом со станком, обычные стойки разболтает через месяц.

— Закладывай демпферы и нормальный доступ к разъемам, — немедленно ответил Морозов, включаясь в технический пинг-понг. — Но не превращай учебную машину в бронекапсулу. Разделяем корпуса так же, как разделяем документацию.

Работа закипела на новом уровне.

* * *

Через час центральный стол был завален справочниками с грифом «ДСП».

Алексей подошел к большой чертежной доске, висевшей на стене. Взял кусок мела. Белая крошка испачкала пальцы.

Громов подошел следом, заложив руки за спину.

— Зеленоград, — Морозов провел жирную белую черту по зеленому полю доски. — Мы летим в командировку. Совместную. Нам нужно железо, Женя. Много нового железа.

Программист усмехнулся.

— Будем выбивать из академиков душу?

— Будем выбивать литературу, консультации и нормальную элементную базу, — поправил Алексей. — Если мы хотим сделать задел под САПР и программы сопряжения, восьмиразрядный К580 быстро упрется в память и скорость обмена. Готовь список узких мест: арифметика, дисковый обмен, вывод на графику, подготовка перфолент. Мы должны приехать в МИЭТ не с просьбой о чуде, а с архитектурой запроса.

— Сначала разберу загрузчик и обмен с диском, — пробормотал Громов, его глаза забегали, считывая невидимые строки кода. — Потом сделаем нормальные утилиты для перфоленты и телетайпа. Если процессор начнет захлебываться, будем думать про прямой доступ к памяти для контроллера ввода-вывода.

Пока они чертили на доске структуру будущих переговоров, за их спинами раздался грохот.

Люба и Олег, молча, без команд, начали сдвигать пустые картонные коробки в угол. Они освобождали место. Изящные лабораторные блоки питания уступали место промышленным стендам, катушкам кабеля, пультам, разъемам и коробкам с приборами, которые еще предстояло выпросить у соседних отделов. Старые телевизоры «Юность» не исчезали: на них по-прежнему можно было проверять учебную ветку, пока для промышленной искали более устойчивый вывод.

Пространство трансформировалось, принимая неизбежное.

Морозов прислушался.

Сквозь тонкую обивку двери пробивался звук. Из коридора.

Шаг. Пауза. Шаг.

Вооруженный караул ВОХР отмерял свои бесконечные метры по линолеуму. Тяжелый металл набоек. Шаг. Пауза. Шаг. За дверью ходил новый порядок, в котором каждый чертеж и каждая строка кода теперь числились за государством.

Алексей смотрел на исписанную мелом доску, на схемы сопряжения, форматы обмена и два аккуратно разведенных столбца: гражданский контур и закрытая ветка.

Он ударил куском мела по зеленой поверхности, поставив жирную, финальную точку в конце блок-схемы.

Глава 42

Архитектор настоящего

Запах мастики для паркета въелся в самые стены этого кабинета. Густой. Тяжёлый. Искусственный.

Алексей сидел на жёстком стуле с высокой спинкой, вытянув ноги под массивный дубовый стол. Стрелки напольных часов с маятником отсекали секунды с механической, неотвратимой жестокостью. В высоком окне, забранном частой металлической решёткой, занималось тусклое утро тридцать первого декабря.

Недавняя суета в лаборатории всё ещё звенела в ушах фоновым шумом.

Майор Сергеев сидел напротив. Командировка, начавшаяся утренним поездом, растянулась до последнего предновогоднего дня: Москве нужен был не рассказ о доносе, а подписанный пакет по новой теме. Кабинет спецчасти ему уступили на утро — не как хозяину НИИ, а как человеку, который увезет бумаги наверх. Идеально скроенный костюм. Водянистые, ничего не выражающие глаза. Руки спокойно сложены на пустом зелёном сукне столешницы. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.

Тишина казалась плотной, осязаемой, спрессованной десятилетиями аппаратных игр, допросов и невидимых войн. Кабинет спецчасти НИИ представлял собой идеальную машину по подавлению любой индивидуальности: массивные шкафы темного дерева с глухими дверцами, тяжелые бордовые шторы, почти не пропускающие тусклый свет пасмурного утра, и этот невыносимый, въедливый запах паркетной мастики, смешанный с легким оттенком пыльной бумаги и старого сукна. Морозов физически ощущал, как эта прямоугольная комната вытягивает из случайных посетителей остатки воли.

Здесь не было места инженерным спорам, техническим диспутам или творческим порывам. В этом пространстве правили бал номенклатурные нормативы, выверенные до последней запятой инструкции и холодный государственный расчет. Сергеев сидел неподвижно, даже пальцы на зелёном сукне не меняли положения. Его молчание давило сильнее любых прямых угроз или стука кулаком по столу.

Алексей перевел взгляд на зеленый фетр столешницы. На ней не было ни единой пылинки, ни одного сдвинутого карандаша или забытой скрепки. Абсолютная, пугающая стерильность. В голове Морозова еще мелькали обрывки недавнего скандала с болгарским дисководом, когда Громов в панике пытался скрыть английские строки операционной системы от партийной комиссии, а Липатов с содроганием клеил эмалированный герб на военный компаунд. Но здесь, под водянистым, немигающим взглядом куратора из компетентных органов, прошлые ухищрения казались смешными и наивными. Сергеев явно знал все.

На краю стола лежала красная папка. Та самая, которой Сергеев несколько дней назад накрыл донос Петрова перед всей лабораторией. Серой папки уже не было. От нее осталась только тонкая полоска картона, случайно застрявшая у металлической корзины.

— Игорь Алексеевич сегодня утром подал заявление на отпуск по состоянию здоровья, — произнес Сергеев. — КБ «Луч» уведомлено: самостоятельный доступ к теме «Сфера» прекращен. Все их заявки теперь пойдут через Седых и спецчасть.

Морозов кивнул. Петров был выведен из игры. Не уничтожен, не разоблачен публично, не наказан за ложь. Просто лишен рычага. Для аппаратной системы это было страшнее любого скандала.

— Инцидент исчерпан, — сказал майор. — Теперь оформляем то, что вы так красиво назвали двухконтурной моделью.

Он раскрыл красную папку. Внутри лежали не обрывки чужого доноса, а свежие машинописные листы с гербовыми шапками, визами спецчасти и аккуратными карандашными пометками на полях.