Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Сколько таких?

Вот теперь Сергеев задал правильный вопрос.

Морозов достал из конверта маленькую сводку Олега. Один лист, отпечатанный на машинке с бледной лентой.

— По общей рассылке вне призового списка ушло тысяча восемьсот сорок комплектов. Подтверждений сборки пока триста двенадцать. Полных отчетов с измерениями — семьдесят шесть. Самостоятельных доработок — двадцать девять. Из них вредных — одиннадцать, полезных — восемь, спорных — десять. Это за первый месяц, майор.

Сергеев потянул лист к себе.

— Вредных?

— Прямое подключение звонка от игрушки к порту, питание магнитофона от системной шины, попытка сделать цветной выход через подстройку телевизионной развертки. Олег уже готовит предупреждение. Но полезные доработки интереснее: музыкальный вывод, релейный блок для школьного физического стенда, клавиатурный удлинитель для кабинета информатики, примитивный датчик температуры на терморезисторе.

Морозов видел, как меняется атмосфера разговора. Красная папка и спецбланки никуда не исчезли, но в кабинет вошла другая реальность: кухонный стол, отец с паяльником, мальчишка, который из одного свободного разряда сделал музыку. Это было не слабое место гражданского контура. Это была его сила.

— Вы понимаете, что любая публикация создает утечку знаний? — спросил Сергеев.

— Публикация про транзисторный ключ и динамик не раскрывает режимную архитектуру ПВО. Зато она учит тысячи людей пользоваться штатным разъемом, а не издеваться над процессором. Если мы не покажем правильный способ, они найдут неправильный. И пришлют нам не статистику отказов, а горелые платы.

Сергеев вернул фотографию.

— Музыка из вычислительной машины. Очень нужно народному хозяйству.

— Сегодня музыка, завтра датчик станка, послезавтра учебный стенд по автоматике, — сказал Морозов. — Для школьника это игра. Для нас — проверка разъема, буфера, документации и человеческого поведения. Вы хотите надежную военную периферию? Дайте гражданским детям сломать учебную. Дешевле выйдет.

Майор посмотрел на гранку журнала.

— Главлит спросит, почему вычислительная машина пищит песенки.

— Анна уже написала про «звуковую индикацию учебных программ», — ответил Алексей. — Пищит не песенка. Пищит корректное выполнение цикла задержки.

Несколько секунд Сергеев смотрел на него совершенно неподвижно. Потом уголок губ дрогнул.

— Вы невозможный человек, Алексей Николаевич.

— Я совместимый человек.

Майор взял красный карандаш и на полях гранки написал коротко: «По линии режима возражений нет. Учебная индикация. Без схем режимных устройств». Подпись была почти неразборчивой.

Для постороннего это была мелочь. Карандашная пометка на журнальной гранке. Но Морозов почувствовал, как где-то внутри огромной бетонной системы щелкнул крошечный фиксатор. Не дверь распахнулась, конечно. Просто в ней осталась щель шириной в один свободный разряд порта.

Он поднялся со стула, прижимая к боку тяжёлую папку предварительных требований. За дверью кабинета уже слышались шаги ВОХР и приглушённые голоса секретарей. Впереди ждали команда, Новый год и длинная работа внутри самой системы — не капитуляция перед ней, а поиск тех мест, где даже в самой жёсткой схеме можно оставить рабочий вывод наружу.

Глава 43

Точка опоры (Эпилог)

Морозов не спеша шагал по вечернему Владимиру. Тяжёлые ботинки с раскатистым хрустом вминали промёрзший снег в асфальт, а каждый вдох обжигал носоглотку ледяными иглами.

Город вокруг него пульсировал предпраздничной лихорадкой, скрытой за освещёнными жёлтыми квадратами окон. В темноте дворов мелькали силуэты запоздавших прохожих с набитыми сумками, хлопали двери подъездов, глухо рычали редкие «Жигули», прогревая замёрзшие двигатели.

Алексей выдыхал густой пар и считал прожитый год короткими, почти сухими строками.

Год. Двенадцать месяцев чужой жизни, которая уже стала его собственной. За это время он успел переписать базовую архитектуру советской вычислительной техники. Вытащить из академического небытия Единую шину. Отбить аппаратный удар Петрова и пережить зеленоградский техсовет с Савельевым. И, самое главное, выбить у кураторов рабочий коридор для закрытой ветки под ПВО и Госплан, не отдавая им до конца гражданскую линию.

Впереди маячил грандиозный объём работы. План развития МикроДОС и программ сопряжения уже был разложен на блоки. Им предстояло заставить восьмиразрядную машину работать с дисковыми секторами, табличными данными, перфолентами, телетайпными линиями и заводскими форматами обмена в условиях грязной сети, длинных кабелей и вечной нехватки нормальных деталей.

И всё это — здесь. В тысяча девятьсот восьмидесятом.

Воздух пах жжёным углем от котельных и едва уловимой, вечной заводской гарью. В этом мире бал правили циклопические механизмы: штамповочные прессы размером с трехэтажный дом, громоздкие стойки ЕС ЭВМ, потребляющие энергию небольшого поселка, и чугунная номенклатурная бюрократия, столь же неповоротливая, как и станки на калужском «Счетмаше». Морозов кожей чувствовал всю тяжесть этой аналоговой реальности, сопротивляющейся переменам с упорством застывающего бетона. И всё же они смогли пробить в этой стене брешь.

Их главным козырем оказалось изящество чистой логики. Восьмиразрядный процессор в дешевом пластмассовом корпусе оказался понятнее многих министерских директив: он показывал результат сразу, без совещаний и согласований. Когда-то Морозов думал, что главная сложность — заставить советскую элементную базу работать стабильно, обойти плохие контакты и шумящие линии питания. Теперь же он понимал: настоящая борьба развернулась за умы. За возможность доказать системе, что вычислительная техника — это не привилегия закрытых НИИ и избранных академиков, а гибкий, доступный инструмент.

Перенос микропроцессорной архитектуры в сферу строгих ведомственных требований Морозов воспринимал как вызов, достойный настоящего инженера. Военные нормы с их жесткостью, учетом носителей и требованиями к надежности были лишь новым набором переменных в его гигантском уравнении. Но рядом с этим уравнением теперь стояло второе: сохранить «Сферу-80» для журналов, кружков и учебных наборов, а гражданскую ветку «Сферы-82» удержать хотя бы в вузах и заводских вычислительных бюро. Он уже выстроил в уме схему аппаратных прерываний и программ сопряжения. Она должна была пережить не красивый лабораторный опыт, а реальный цех с пускателями, наводками и людьми, которым некогда любоваться архитектурой.

Морозов остановился под тусклым светом уличного фонаря. Жёлтый конус выхватывал из темноты кружащиеся ледяные пылинки.

Он уже не мог вернуться в тот же самый 2026 год. За этот год слишком многое сдвинулось: журнальные схемы, письма из кружков, Зеленоград, серые папки, новые пропуска на двери лаборатории.

Тот мир, из которого он пришёл, был стёрт.

Будущего 2026 года с его безлимитным интернетом, опен-спейсами, стерильными интерфейсами смартфонов и кофемашинами на уютных кухнях в Коньково больше не существовало. Даже если бы он однажды вернулся, там уже горел бы другой свет в окнах и работали бы другие машины.

Алексей прислушался к ощущениям. Он ждал укола тоски, фантомной боли по утраченному комфорту.

Ничего.

Внутри установилась выверенная тишина. Мороз щипал щёки, портфель тянул плечо, а впереди, в квартире Липатовых, его ждали Анна и