Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

— Это и есть попытка оставить стране совместимую учебную машину, — спокойно ответил Морозов. — Разница в том, что я могу доказать её пользу для закрытого изделия.

Он не стал ждать разрешения и начал писать.

«Направление „Сфера-80“ сохраняется в качестве массового учебного комплекса для кружков технического творчества, школ, домов пионеров и радиолюбительских секций ДОСААФ. Цель: подготовка операторов, программистов и наладчиков микропроцессорной техники на доступной элементной базе».

Слова ложились на бумагу с сухим скрипом пера. Не «дети должны получить компьютер». Не «у каждого школьника должно быть железо». Такое в этом кабинете прозвучало бы слабостью. Морозов переводил свою настоящую цель на язык, который понимала система: подготовка кадров, снижение стоимости эксплуатации, массовое обучение, ремонтопригодность, унификация.

Внутри всё равно всплывали другие картинки. Не гербовые бланки, а его собственное детское раздражение: плата, которая работает через раз; разъем, к которому невозможно достать ответную часть; журнал со схемой, где половина деталей недоступна; взрослые, устало объясняющие, что «такого у нас не бывает». Именно это он ненавидел. Не СССР как декорацию, не конкретного Петрова, не даже Сергеева с его бесцветными глазами. Он ненавидел ситуацию, где умный ребенок упирается не в сложность задачи, а в отсутствие совместимого, стабильного, человеческого инструмента.

Олимпиада была не витриной для обкома. Она была способом найти таких детей и доказать, что они существуют тысячами. Теперь эту же правду приходилось упаковывать в канцелярскую фразу.

«Учебная модификация „Сфера-82У“ предназначается для вузов, заводских вычислительных бюро и учебных классов при предприятиях. Публикации по данному направлению допускаются только в части общей архитектуры, не содержащей сведений о закрытых узлах, средствах защиты, военной стойкости и специальных режимах загрузки».

Сергеев вытянул лист к себе, прочитал, вернул.

— Слишком широко.

— Тогда гражданская ветка задохнется.

— Мне не нужна гражданская ветка, которая станет дырой в закрытом контуре.

— А мне не нужен закрытый контур, который через два года некому будет чинить, — сказал Морозов. — Вы же сами видели расчеты. Если схема шины, базовый набор команд и принципы обмена будут общими, техник из заводского бюро сможет за неделю переучиться на военную модификацию. Если всё разорвать, получите отдельную касту допущенных специалистов, дефицит кадров и вечную очередь на ремонт.

Майор молчал. В его лице не было одобрения, но и отказа не было. Он считал.

Морозов видел, как меняется выражение водянистых глаз. Сергеев не верил в открытость, не любил радиолюбителей и уж точно не собирался спасать детские мечты. Но он понимал цену кадрового резерва. Понимал, что десятки тысяч людей, знакомых с одной и той же архитектурой, являются не угрозой, а ресурсом, если правильно поставить заграждения.

— Пишите третий лист, — сказал он наконец.

Третий лист был главным. Обоснование совместимости.

Морозов нарисовал в верхней части страницы две колонки. Слева: «Гражданский контур». Справа: «Закрытый контур». Между ними — три горизонтальные линии: «шина», «команды», «методика ремонта».

— Это не схема для публикации, — предупредил Сергеев.

— Это схема для вас.

Алексей начал формулировать вслух, одновременно записывая короткие тезисы.

— Первое. Общая учебная база снижает срок подготовки оператора закрытой модификации с шести месяцев до двух. Второе. Массовая гражданская эксплуатация выявляет повторяемые отказы дешевой элементной базы до того, как аналогичный узел попадет в военное изделие. Третье. Совместимость разъемов и форматов обмена позволяет использовать гражданские стенды для предварительной проверки периферии. Четвертое. Радиолюбительская рассылка дает статистику по климату, качеству пайки, ошибкам сборки и человеческим действиям, которые ни один закрытый стенд не воспроизведет.

— Человеческим действиям? — переспросил Сергеев.

— Пользователь всегда нажмет не ту клавишу, вставит разъем вверх ногами, перепутает кассету, положит магнитный носитель на батарею и напишет программу, которую разработчик не ожидал, — сказал Морозов. — Если машина выживает у школьника в Кирове, она с большей вероятностью выживет у прапорщика на складе.

Майор впервые за всё утро позволил себе почти человеческую усмешку.

— Эту фразу в служебную записку не пишите.

— Разумеется.

Морозов записал иначе: «широкая эксплуатация в учебных условиях позволяет выявить предельные режимы ошибок оператора».

Сергеев прочитал и кивнул.

За окном кабинета светлело. Тридцать первое декабря медленно входило в силу: где-то в коридоре секретарша смеялась над чужой шуткой, хлопнула дверь, протянулся запах дешевых духов и мандариновой кожуры. В обычных отделах уже мысленно сидели за праздничным столом. В спецчасти продолжали оформлять будущее страны на трех листах плотной бумаги.

Морозов закончил третий лист, поставил дату и подпись. Не размашистую, а аккуратную, инженерную, почти чертежную.

Сергеев забрал документы и разложил их перед собой веером. Красный карандаш появился в его пальцах словно хирургический инструмент. Он вычеркнул слово «массовый» в одном месте, заменив его на «широкий». Зачеркнул «публикации» и написал сверху: «материалы учебного характера». Убрал «открытая архитектура», оставив «унифицированная архитектура». Морозов наблюдал молча. Каждая правка была маленькой потерей воздуха, но текст выживал.

— Вот так это пройдет дальше, — сказал Сергеев. — Не как ваша мечта о народном компьютере. Как программа подготовки кадров и снижения затрат на эксплуатацию закрытой техники.

— Мне подходит.

— Не сомневаюсь. Вы вообще опасно быстро учитесь говорить на нашем языке.

— Я инженер. Я читаю документацию.

Майор собрал листы, постучал краем стопки по столу и вложил их в красную папку. Потом достал четвертый лист — короткое распоряжение с пустыми строками для фамилий.

— По военной группе. Кого выделяете?

Морозов на секунду задумался. Нельзя было отдать закрытому контуру всех сильных людей. Нельзя было и оставить военный проект без мозгов: тогда его быстро добьют чужими упрощениями, а вместе с ним погибнет вся двухконтурная конструкция.

— Ветрова ведет силовую часть обеих веток, но режимные решения оформляет отдельно, — сказал он. — Тимофеев — корпуса и сопряжение, с разделением чертежей. Громов пишет закрытый загрузчик, утилиты обмена и программы сопряжения, но гражданскую МикроДОС не снимает с поддержки. Липатов контролирует документацию, иначе заводы всё испортят на первом же упрощении.

— А вы?

— Я держу архитектуру целиком. Формально КБ должен вести Иван Михайлович. Он начальник, и пусть остается начальником. Ему верят в цехах, он умеет разговаривать со снабжением и прикрывать людей от лишней самодеятельности сверху. Мне удобнее быть тем, кто рисует схему, а не тем, кто подписывает каждую командировочную.

Сергеев посмотрел на него поверх папки.

— Скромно.

— Иначе она развалится на несовместимые куски. Вы получите военную машину, которая не понимает учебную. Учебную, которая не готовит людей к военной. Заводскую, которую нельзя ремонтировать гражданским стендом. Через пять лет это станет еще одной советской коллекцией уникальных изделий, каждое со своим кабелем, своим блоком питания и своим проклятием для снабженца.

В кабинете повисла тишина. Маятник часов качнулся в одну