Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Я показал тебе всё это только затем, чтоб ты понял всю его ценность и не вздумал похоронить вместе со мной в случае моей смерти, – объяснил он. – По нему Соседи, – (так он всегда их зовёт), – признают в тебе друга. Не таишь ли ты против них какого-либо зла?

Я попросту, от чистого сердца ответил: нет, не таю.

– Ну а какое право они имеют шастать по нашему круговороту, где заблагорассудится? – спросил он.

– А я – какое? – ответил я. – Нет, если кому помешать захочется, пускай попробует…

Ответом моим он остался доволен и сказал: умру, дескать, колечко возьми себе. Наверное, опасался, как бы Кречет его не убил, однако надеялся, что Кречет после позволит нам забрать его тело.

И вот пришли мы в Новый Вирон. Ну, думаю, сейчас он опять призовёт призраков, помогавших нам в Дорпе, а может, и Прежний народ попросит о помощи. Нет, он просто пошёл по улицам, с людьми говорить. Птица его с ним отправилась, я тоже чаще всего старался держаться рядом, а Малыш со Сверчком остались караулить лодку.

Обычно он рассказывал людям истории, как два человека старались друг друга обжулить. Чаще всего в дураках оставались оба, но иногда проигрывал только тот, кто затеял обмануть товарища первым. А ещё он всякий раз говорил:

– Грабя того, кто помог бы тебе в минуту нужды, грабишь себя самого.

Вот это он повторял снова и снова, и добавлял, что кражи только ведут вора к бедности, и просил людей показать или хоть назвать ему вора, разбогатевшего к старости.

– Некогда, – говорил он, – я знал лучшего из виронских воров. Самоцветами и золотом он сорил так, что удивил бы саму рани Тривиганта, но как-то раз рассказал мне, что каждую ночь проводит на новом месте и даже во сне держит под рукой иглострел. Обогащая других, сам он оставался беднее нищего, уличного попрошайки.

Кроме того, он говорил, что наша жестокость готовит боль нам самим.

– Или вы полагаете, будто жестокости можно творить, не обучая других обходиться жестоко с вами? Вы упиваетесь, кичитесь собственной жестокостью, думая, что жестокость показывает вашу власть над жертвой, но заблуждаетесь. Вы не хозяева даже сами себе.

Жена дядюшки Лытки составляет собрание его речений, и мне пришлось пересказать ей все, какие только запомнил. Когда мы с ним в первый раз, ещё при жизни ингумы, были в Новом Вироне, дядюшка Лытка не пожелал признать его братом, а теперь всем вокруг, направо и налево, хвалится этаким родством.

По-моему, на второе утро в Новом Вироне он рассказал мне, что минувшая ночь для него выдалась беспокойной. Первую-то мы провели в лодке, а на следующий день дядюшка Лытка пригласил всех нас к себе, как до того меня и Шкуру с Вадсиг. На этот раз мне досталась наша прежняя комната, а в той, где ночевала Вадсиг, поместили отца.

– Понимаешь, Копыто, – сказал он, – странных снов мне в жизни снилось великое множество, как, надо думать, и всякому, дожившему до моих лет, но настолько странного я ещё не видел. Проснулся я среди ночи – такое со мной случается часто, поднялся, облегчился, прошёлся по комнате, полюбовался звёздами за окном и лёг снова.

– А снилось-то тебе что? – спросил я.

– Будто лежу я в постели, а где-то во мраке под потолком прячется Сцилла. Заговорила она со мной, а я вскинулся, сел, думая, будто проснулся и больше её не услышу… и даже ноги с кровати спустил. Странно это всё… крайне странно.

Я спросил, кто такова эта Сцилла, а он объяснил: была, дескать, в прежнем круговороте такая богиня, покровительница Вирона. Тут мне и вспомнилось, как мать про неё рассказывала. Что там имелось большущее озеро, а Сцилла числилась его богиней. Богиней озера. У них, в Вироне, ведь как было заведено – что ни возьми, на всякую вещь свой бог либо богиня найдётся.

– Однажды Сцилла вселилась в знакомую мне девицу, – добавил он. – Отчего та сделалась весьма строптивой и буйной.

– Но Сцилла из твоего сна – она же не настоящая, верно? – рассудил я, а после спросил, существовала ли когда-нибудь Сцилла взаправду вообще.

– Да, – отвечал он. – Да, в этом-то весь и ужас. Жаль мне Берупа, ох жаль…

Вот этого я не понял совсем. Берупом звали одного нашего знакомого из Дорпа, но он-то тут при чём?

Потом отец ещё дня два или три не ложился спать допоздна, вечерами бродил по улицам или сидел в тавернах. Первым вечером провожал его только я. После, поглядев, что да как, попросил Сверчка, сына тётушки Первоцвет, присматривать за лодкой, чтоб взять с собою и Малыша. Птицу мы тоже взяли с собой. В драке от неё, конечно, толку никакого, зато дозорный – лучшего не придумаешь: если кто сзади тащится или следит за нами из темноты, предупреждала нас сразу.

Бывало, отец заговаривал с этими людьми, расспрашивал о том о сём, а решив, что сумел расположить их к себе, интересовался насчёт чужеземцев и хворых. Хворых мы после, бывало, разыскивали, чтобы поговорить с ними и с теми, кто о них заботился. Однажды нашли человека, за которым не ухаживал никто, и добрых полдня отмывали, кормили его да подыскивали ему сиделку. Вскоре поселенцы начали приводить к нам хворых родственников и просить отца помолиться о них.

– Будь Сцилла здесь, я попросил бы её исцелить тебя, – ответил он одной женщине. – Увы, Сциллы здесь, сколько б она ни тешилась думами об обратном, нет, да и не богиня она больше – нет, не богиня… даже в Старом Вироне.

Однако та женщина попросила его всё равно помолиться Сцилле, и он обратил молитву к любым богам, кто его ни услышит.

А потом Кречет прислал за нами людей. Присланные потребовали, чтоб я отправился к дядюшке, забрав с собой Малыша и птицу, но отец заявил, что без нас никуда не пойдёт. Тогда посланники Кречета пригрозили применить силу.

– Стрелять в меня будете? Представьте, как взбесится Кречет, узнав, что я застрелен!

– На руках, если что, понесём, – объявил их главный.

– Не выйдет, – ответил отец.

Их главный потянулся к нему, но отец сбил его с ног посохом. Один из других направил на отца пулевое ружьё, но этого уложил на землю Малыш, располосовав ему бедро от колена до пояса. К этому времени вокруг