Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Что было дальше, объяснить нелегко, но я постараюсь всё изложить лучше, чем Шкура и остальные.

Спящим я себя не чувствовал вовсе. Шкура говорит, что он вроде как уснул, но со мной вышло совсем по-другому. Я будто бы снова взглянул сквозь колечко отца, хотя сходство не так уж и велико. Всё вокруг начало меняться. Наша лодка стала водой, а Малыш – жутко волосатым человеком с мускулистыми ручищами, широченными плечами, а главное, в очках, и глаза за стёклами прежние, крохотные, как у Малыша, только их всего пара. Птица сделалась птицей, спящей на крюйс-марсе, спрятав голову под крылом, и ещё одной птицей, такой жирной, что летать ну никак не должна бы, однако спокойно кружащей над нами. Зажмурился я раз-другой, чтоб сморгнуть морок, но где там – морок только становился всё правдоподобнее.

Что делать? Вроде бы надо за что-нибудь ухватиться, и я потянул руки к небу. Понятия не имею, отчего так решил. Может, потому что небо с виду будто бы не менялось. Пробовал я хвататься за то за сё, однако к чему ни потянешься, всё становилось другим, а прежними оставались только вода да небо.

Вот и попробовал я ухватиться за небо, за великолепные небеса Синего, протянул руки к прядям полупрозрачной дымки высоко над пятнышками облаков. Ну, думаю, дело сделано, уж неба-то отцу у меня не отнять, однако небо вдруг потемнело. Ого, думаю, берегись, серьёзный шторм надвигается… гляжу, а это вовсе не шторм, это звёзды в себя дневной свет тянут! Тут лодка подо мной слегка покачнулась, и я понял: лодка-то вовсе не наша.

Четырёхмачтовая, она оказалась выше, гораздо выше. Нос и корма здорово возвышались над средней частью, но даже посередине борта из воды выступали кубитов на пять, а то и на все шесть. О трёхмачтовых лодках я слышал, но о таких огромных не слышал ни разу. Такая большая, что на палубе, перед грот-мачтой, лежала вверх дном лодка величиной с нашу. Управлялась эта большая лодка не румпелем, а штурвалом, и человек у штурвала, уставившись на нас так, будто его глаза вот-вот выскочат из глазниц, во всю глотку заорал:

– Капитан!

Примерно в это время отцовская птица опустилась к его ногам. Невероятно жирная, макушкой она доставала ему до пояса. А с самим отцом вышла вот какая забавная штука… знаю, Шкура об этом уже рассказывал, но и от себя хочу рассказать, как будто перемены в нём – моих рук дело. Там он стал куда больше похож на нашего отца. Не то чтоб совсем похож, но куда сильней, чем на Синем. Сделался ниже ростом, толще, в седине тёмные волосы появились, и лицо приняло большее сходство с отцовским, и глаза, до этого синие, словно небо, стали заметно темней.

А вот человека, стоявшего рядом с ним, светловолосого, с длинным, крючковатым носом, я видел впервые в жизни. Цвет его глаз тоже нисколько не походил на небесную синеву. Такого цвета становится морской лёд, большущие плавучие льдины в лучах зимнего солнца. Человек этот долгое время разглядывал собственные ладони, а после нагнулся, ощупал колени, довольно сильно ударил по одному из них кулаком и повернулся к отцу.

– В жизни бы не рискнул, а тут!..

– Однако теперь видишь, чувствуешь, кто ты таков, – ответил отец. – Постарайся это запомнить.

Тут наверх выбежал капитан – жуликоватого вида, с огромной, шире моей ладони, кривой саблей на широченном (в жизни таких широких не видывал) поясном ремне. Понять его говор лично мне стоило немалых трудов.

– Прошу прощения, – заговорил отец, – мне требуется временно реквизировать твою лодку.

С этими словами он протянул капитану полную горсть увесистых, круглых дисков из чистого золота, украшенных какими-то изображениями.

Капитан разинул рот и тут же вновь сомкнул челюсти.

– Возьми, возьми, не стесняйся, – сказал отец. – Когда мы оставим тебя, получишь ещё столько же… и, кроме того, я надеюсь отплатить тебе другими способами.

– Отцу лучше не перечь. Делай, что скажет, – буркнул я капитану.

– Хух! Хух! Хух! – поддержал меня Малыш.

Под его взглядом капитан невольно подался назад, а отец пожелал узнать, кто это.

– Это ж Малыш, отец, – пояснил я.

– Его я с собой брать не собирался, – сказал он, – но, думаю, если мы не задержимся здесь надолго, с лодкой не случится ничего страшного.

– Лодка… Хор-рошая! – объявила жирная птица и, взлетев на леер, уставилась вниз, за борт.

Толстый, солидный, украшенный резьбой, леер выдержал её тяжесть без труда, а от палубы до воды в том месте, где мы очутились, насчитывалось кубитов десять, если не больше.

Отец велел капитану протянуть вперёд ладони и высыпал ему в горсть золото.

– Ты должен вывести нас в море, – объяснил он. – Надеюсь, там мы сможем тебя покинуть.

Капитан смерил строгим взглядом стоявшего у штурвала, но рулевой сделал вид, будто ничего не слышал. Увидев, что рулевой прикидывается глухим, капитан развернулся, сбежал вниз по трапу в средней части лодки, и вскоре там, внизу, громко хлопнула дверь.

– Ну, Сцилла? – повернувшись к невероятно жирной птице, спросил отец.

По-моему, нам здорово не хватает слова, означающего момент, когда мы видим, как что-то на наших глазах становится чем-то другим, к примеру, палка – замершей неподвижно змеёй. Моя жена знает куда больше слов, чем любой из обычных людей, больше, чем кто угодно, кроме отца, однако такое слово ей неизвестно.

Как только отец сказал: «Ну, Сцилла?» – я увидел, что жирная птица – на самом деле девчонка, доросшая до заботы о другой мелюзге, но до замужества – ещё нет. Нет, не девчонка, переодетая птицей. Выглядела она, как девчонка, выглядевшая в точности как птица, но на самом деле была не птицей, а девчонкой, большой – ещё год, и девушкой называться сможет.

– Видеть, видеть! – сказала девчонка, спрыгивая на палубу и расправляя крылья. – Идти море!

После этого обе они, и девчонка, и птица, начали отделяться одна от другой. (На самом деле происходило это вовсе не так, но по-другому мне не описать.)

Птица (она была впереди) уменьшилась, стала такой же, как у нас на борту, а до того на Ящерице, и, сделавшись меньше, перестала заслонять собою девчонку. Тогда девчонка – тощая, жилистая, с гневным лицом и прямыми тёмными волосами – поднялась во весь рост, заговорила:

– Нет здесь. Нет бог. Идти море, – и ещё что-то сказала, только я не запомнил.

Вспугнутая её голосом птица взлетела ввысь, закружилась над лодкой.

– Вот это и есть Сцилла, вселившаяся в Орева, – объяснил мне отец. – А я без малого