Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина

Разве могла она ответить отказом? Она отпустила его, и весь год ее сердце не знало покоя.

Долго ли, коротко ли странствовал по свету Йен-музыкант. Но однажды дорога привела его в город – красивый, зажиточный, сытый. Одна беда – в городе так расплодились крысы, что никакого спасу от них не стало. Йен рос среди фейри, умел смотреть их глазами, и знал, что сам Жнец называет крыс семенами грядущего мора. Горожане казались юноше добрыми людьми, и он решил им помочь.

Дальше все было как в той легенде, что ходит сейчас по свету: глава города пообещал молодому человеку щедрую награду, Йен заиграл на свирели и вывел крыс за стену, к реке. Правда и то, что его обманули. Легенды умалчивают лишь о том, что его избили до полусмерти и вышвырнули из города, как ненужную вещь. Никто из горожан не вступился за него, никто не пришел на помощь.

Для юноши это стало ударом. Выяснилось вдруг, что люди могут быть хуже зверей, могут платить предательством за добро, что уста их осквернены ложью, чресла – похотью, что глаза их смотрят – и не видят главного. Что город прогнил изнутри, и вовсе неспроста развелись здесь крысы.

«Им нет прощения, – думал Йен, – не зря Жнец замыслил забрать их жизни».

И все же он не вернулся в Холмы сразу: знал, что Госпожа его жестоко отомстит городу, не пощадит ни стариков, ни детей. А ведь дети не виноваты в поступках родителей, в том, что не видели ничего иного – светлого, достойного. Детей еще можно спасти. Тогда юноша не подозревал о том, что благие намерения порой могут вести на дно Бездны.

Прошел месяц-другой, и о дудочнике в городе забыли, только в кабаках завсегдатаи рассказывали заезжим купцам о том, как лихо перехитрили они глупого колдуна. И тут Йен снова объявился: вошел в город не таясь, в новых ярких одеждах, и сразу начал наигрывать на свирели веселую, озорную мелодию. А за ним, приплясывая и смеясь, бежали дети – от мала до велика. Дудочник прошел через город – и увел детей за его стены, как раньше крыс, только не к реке, а к холму, что лежал неподалеку, где заранее была открыта им тропа в царство фейри. Именно туда он собирался отвести ребятишек.

План его казался простым и понятным, и дело почти удалось. Очарованные дети вереницей, держась за руки, шли по тропе за юношей. С каждым шагом Холмы становились все ближе. Мелодия пела о прекрасной земле, о хрустальных ручьях и садах, где растут самые вкусные на свете плоды. А потом что-то произошло – то ли кто-то споткнулся, то ли дыхание музыканта сбилось, только свирель вдруг умолкла. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы сложные чары спали, и дети, очнувшись в незнакомом, странном месте, испугались и разжали ладошки.

Сходить с тропы фейри нельзя. Но попробуй объяснить это растерянным малышам. Минуты не прошло, как самые пугливые из них бросились бежать – и канули в безвременье.

Йен, не ожидавший такого, вместо того, чтобы продолжить игру, попытался спасти их – тщетная, заранее обреченная на провал затея. Дети же, наслушавшиеся от взрослых историй о злом колдуне, решили, что он хочет поймать их и убить. Поднялась паника, ребята помладше плакали и пытались спастись бегством. Те, что постарше, – а их было несколько десятков, – решили дорого продать свои маленькие жизни. Разум их помутился от страха и горя – и они бросились на юношу с отчаянием и свирепостью загнанных в угол зверенышей. Он бы мог одолеть их, но поднять руку на детей... Даже тогда он не смог сделать этого.

Госпожа Долгих Ночей почувствовала беду и поспешила на помощь. Но когда она нашла Йена, все уже было кончено. Он лежал там же, на тропе, истекая кровью: одежда разорвана в клочья, на теле – ни живого места от ран и укусов, золотые волосы выдраны, вместо глаз – пустые кровоточащие ямы. Он еще дышал. Но даже ценой своей жизни она не смогла бы исцелить его – лишь продлить страдания. Но могла унять боль, положить его голову на свои колени и быть рядом до самого конца.

– Я один во всем виноват.. – шептал он, умирая. – Погубил тех, кого хотел спасти, сделал несчастной тебя... Если бы я мог... начать все сначала...

Эти слова помогли ей решиться.

Со слезами на глазах Госпожа Долгих Ночей склонилась над любимым своим мальчиком в прощальном поцелуе и выпила его последний судорожный вздох вместе с осколками разбитой души. А потом вдохнула их в извлеченное из груди юноши сердце, и то, остановившееся, снова забилось в ее руках.

Госпожа знала, что никому не под силу оживить умершего. Поэтому творила иное: влила в пульсирующее сердце волшебную силу – столько, сколько оно могло в себя вобрать, а вместе с ней – свои воспоминания о Йене. И бросилась в ноги Белому Королю, умоляя вложить это сердце в тело человеческого младенца, ведь Смотрящий в Вечность – единственный, кто мог осуществить ее желание.

Неслыханная дерзость – просить Смерть о подобии жизни. Альберон пришел в ярость. Недовольство его ощутили все обитатели Холмов. Но Король слишком ценил Госпожу и всегда позволял ей чуть больше, чем прочим своим вассалам. Он согласился внять ее мольбам, если Госпожу устроит цена, ведь за все на свете приходится платить.

Цена же, озвученная им, была страшна.

Распустить свиту, лишиться титулов, владений и имени, забыть дорогу в страну сидхе и родной язык, пока бьется то сердце, что она держит в своих руках.

Отныне странствовать в мире людей в облике Господина Темных Кошмаров. Лишь в первую ночь Йоля, с полуночи до рассвета, дозволялось ей использовать иное обличье.

Не задавать вопросов о том, где и когда должен родиться тот человек, в теле которого будет биться сердце Йена. Не искать ни его, ни встречи с ним.

Надеялся Король, что суровость гейсов отпугнет