Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина

Так на смену Госпоже Долгих Ночей пришел некий Донован Дэр. И долгое время скитался по свету, развлекая себя всем, чем только возможно. Природная живость характера помогла этому господину неплохо провести время, но не забыть. Жить, тоскуя о прошлом, оплачивать этой тоской возможность нового начала для дорогого существа, знать, что вряд ли сможешь увидеть, помочь... – все это нелегко. Но спустя сотни лет и это может войти в привычку.

Хранить сердце Йена поначалу было поручено Гвидиону – господину Вечерних Теней, что являлся до недавних пор вассалом Госпожи Долгих Ночей. Он прослыл умным и верным сидхе, но отличался заносчивым характером и холодным пытливым разумом. Любовь Гвидиона не интересовала, а вот необычный талант умершего юноши – еще как. Он разобрался, что к чему, и решил тайно провести эксперимент: отделил небольшую частицу души и воспоминаний, что были в вложены в сердце, и вдохнул их в сознание многообещающего, с его точки зрения, младенца. Хотел вырастить новый талант, не вложив в воспитанника ни капли любви. И узнал на собственном опыте, что ненависть питательна ничуть не меньше, а плоды ее воистину чудовищны.

Альберон же не торопился с выбором. Да и то сказать, задача была непроста: младенец требовался мужского пола, с кровью, родственной той, что текла в жилах Йена, и со склонностью к волшебству. А еще он должен был умереть сразу после рождения.

Однако время пришло, подходящий вариант нашелся, и король фейри исполнил свое обещание.

За все это время я не произнес ни слова. Сидел, сцепив пальцы, и смотрел исключительно на них.

Боль – паршивый советчик, худший из всех. Раненый не может думать ни о чем, кроме раны, особенно если она свежа. Так и я искал и находил в каждом слове подтверждение самым мрачным своим мыслям.

Мне казалось, меня обокрали. Единственные теплые воспоминания о матери не имели ни к ней, ни ко мне никакого отношения. А это означало одно: никто никогда меня не любил.

До сих пор я не понимал, как это важно. Это знание давало мне право на существование, оправдывало мое присутствие в этом мире.

А теперь? Теперь я даже не мог ответить на вопрос: «Кто я такой?»

Чертов подменыш, издохший при рождении и оживший благодаря волшебству фейри? Чудовище Франкенштейна с сердцем погибшего парня, осколками чужой души и памятью, которая мне не принадлежит? Существует ли вообще Арчи Грейстон? Или я лишь миф, вымысел, глубоко вторичная сущность, воспоминание о воспоминании?

– А потом в дело вмешались силы, превосходящие могуществом даже сильнейшего из сидхе. Ничем иным я не могу объяснить нашу встречу. – Я поднял взгляд и обнаружил перед собой Донни. Честно говоря, и не заметил, когда он успел сменить облик. – Как передать глубину моего потрясения, когда я увидел тебя там, на улице? Совсем рядом, да еще – какая ирония! – с эмблемой моего же агентства на груди. Спустя столько лет видеть это лицо, слышать этот голос... Я ведь уже поверил, что этого никогда не произойдет. Уже смирился...

Он говорил горячо, увлеченно, как тот, кто долгое время был вынужден молчать, но раз за разом повторял эти слова в мыслях. Я рассеянно смотрел на него, отмечая темно-серые с лиловым одежды и серебряный венец с куда меньшим количеством звезд и куда большим – шипов, чем у госпожи.

– Рад за тебя. – Откровенное, неприкрытое вранье. Я и сам не знал, что могу говорить так холодно и зло. – Только вот беда: я не твой ненаглядный Крысолов. И никогда им не стану. Так что, выходит, твои жертвы были напрасны.

Я видел, как дернулись зрачки в его глазах, как искривилось от боли лицо, словно по нему стегнули кнутом. Он вскинул руку, желая возразить – и промолчал. Чувство вины – жестокий страж, не позволяющий и слово сказать в свою защиту, это я и сам не так давно испытал на собственной шкуре.

– Наверное, я должен быть истово благодарен тебе за все... Но, увы, не могу, – продолжил я вонзать острые лезвия слов, зная, что каждое из них легко достигнет цели, безошибочно выбирая те, что причинят больше страданий. – Как по мне, ты еще хуже Гвидиона. Он, по крайней мере, не прикрывался высокопарными фразочками. Я жалею, что встретил тебя. Никогда и ни о чем так не жалел...

Договорив, я встал и направился к выходу. Донни сделал странное заторможенное движение, будто тоже собирался подняться, но передумал – понял, наверное, что его общество для меня сейчас – то же самое, что кипящее масло для получившего обширный ожог. Так и сидел безвольной куклой, надломленным манекеном – и только глазами за мной следил. А может и нет.

Мне не было до этого дела. Уже не до чего не было дела. Все, чего я хотел, – убраться отсюда подальше. И не важно, куда.

Строго говоря, в таком настроении прокладывать тропы не рекомендуется. Может занести в такие дебри, что не рад будешь. Но на этот раз мне повезло: набережная озера Мичиган – далеко не худший вариант для побега. Даже не смотря на сбивающий с ног ледяной ветер – частое явление в холодное время года в Чикаго. Сейчас он оказался как нельзя более кстати.

Действие милосердной, притупляющей боль душевной анестезии закончилось. И я проклял все на свете. Оживающие, травмированные участки дергало и жгло нестерпимо. Та брешь, та дыра в груди, которой я разжился, была выжжена огнем, и теперь края этой раны тлели, расходились в стороны все больше и больше, так, что меня неминуемо утянуло бы в эту темную злую бездну.

Шквалистый пронизывающий ветер приносил облегчение. Вцепившись руками в трос, натянутый городскими службами, чтобы таких как я, любителей прогулок, не сдуло ненароком, я полной грудью вдыхал влажный зимний воздух, пока все тело не выстудило, не продуло насквозь, а внутри вместо ярости и боли не установилась гулкая звенящая пустота.

Потом я бродил по улицам. Просто шел, куда глаза глядят, лишь бы идти. Я снова и снова прокручивал в голове слова Донни, снова и снова сыпал соль на свежую рану, находя в этом странное удовольствие. Я не замечал