Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

пустоши. А я еще долго содрогалась, вспоминая, как затыкала за пояс это дьявольское оружие, как прятала его под одеждой и клала в карман. Игрушка могла сработать в любую секунду. Или нет? Были в том виноваты кривые грабли Шева, или и впрямь таинственная карма решила наказать любопытных – так и осталось загадкой.

Время прошло, история подзабылась. Однако я нет-нет да и возвращалась мыслями к тому дню. «Ты не тварь», – сказала тогда мне наставница. Но была ли она права?

Я знала, чего хотят ребята. Разве многого мне стоило удовлетворить их интерес? Я прикрылась какими-то абстрактными сожалениями, лелеяла свои переживания, не хотела остаться забытой. Так чем же я лучше всех остальных, которые поступают так же?

«Ты имеешь право на них злиться», – говорила Кси. Но я злилась на себя. Ведь я же их понимала. А понимать – значит что-то делать. Иначе какой в этом понимании смысл?

Чем больше я узнавала мир, тем больше завидовала тем, кто живет в «стеклянном шаре». В таких шарах нет места проклятому пониманию других – тому, которое исключает возможность справедливого гнева. Ведь если ты знаешь, что двигало человеком, ты влезаешь в его шкуру. В его стеклянный шар, откуда любой кошмар можно только оправдать.

Но со временем я научилась привносить в этот шар свою злость. На себя, потому что другой у меня не было. Я проклинала ублюдков и желала им смерти, оказываясь в их стеклянных шарах, и у меня это прекрасно получалось. Потому что, по сути, я проклинала себя.

Я научилась злиться и ненавидеть. Но так и не разучилась понимать.

К сожалению или к счастью – решай сама.

И сейчас, плетясь к башне, я делала то же самое. Только за того, в чьем стеклянном шаре расплескивалась моя ненависть, я готова была отдать жизнь.

Вблизи вышка оказалась не такой стройной и огромной, как виделась издалека. Ее верхушка давно была обломана – не то ветрами, не то безумными волнами Гнева Господня. Перекрученные полосы металла торчали с боков, как гигантская шипастая корона. А сами фермы, составляющие решетчатый каркас, покрылись плотным слоем ржави и наледи.

Исполинский силуэт мачты поддерживали толстые тросы-растяжки, уходящие одним концом в лед. Под квадратным основанием башни распласталась приземистая постройка, из крыши которой вырастала толстая прямая труба. Эта труба, как сердцевина вышки, тянулась до самого верха перекрещенных ферм и еще на несколько футов над ним, криво обрываясь смятым закрученным концом, – будто кто-то с силой сдавил металл в кулаке и дернул, срывая.

Трубу внутри мачты удерживали короткие полосы стали, не то приваренные, не то привинченные к каркасу. Приземистый домику подножия оказался тоже привинченным, но не к мачте, а к огромным сваям, возвышающимся надо льдом примерно на треть моего роста. Вокруг домика темнели изъеденные пятнами коррозии листы какого-то металла. Когда-то они, видимо, были укреплены наподобие забора, но теперь от него остались лишь разрозненные погнутые столбы, на которых висело несколько металлических секций.

В постройку вела единственная дверь. За порогом, заваленным мусором и обломками, было сумрачно – кажется, окон у домика не имелось. Зато в стенах время щедро наделало дыр и щелей, сквозь которые просачивались сумерки. Тусклый свет обнажал изъеденные гнилью доски, потемневшие железные шкафы и разбитые приборы, о назначении которых можно было только догадываться. На полу похрустывали осколки.

Посреди строения, занимая большую его часть, чернело основание мачтовой трубы. Полукруглые двери, когда-то врезанные в металл, грудой смятого железа валялись рядом.

Внутри трубы гулял ветер. На поржавевших стенах плясали сизые пятна – последние плевки умирающих сумерек. Полое тело трубы пронизывали решетчатые площадки, расчерчивая металл причудливыми клетками.

Наверх вела единственная лестница – уходящий в бесконечную высь ряд перекладин. Где-то в вышине качалось небо. Ветер глухо бился в железные стены, как попавший в ловушку дикий зверь.

Я взглянула наверх. На решетчатых площадках не было заметно никакого движения. И только очередной порыв донес едва уловимый аромат дыма.

Подтянув рукава, я полезла вверх. Ржавый металл холодил ладони, как будто подгоняя: лишняя секунда, и кожа примерзнет к железу. А горьковато-сладкий запах все усиливался, дразня и зовя.

Первая площадка выводила наружу – на крошечный уступ, невидимый снизу в переплетении мачтовых ферм. Стальная пластина уступа, ограниченная низкими перильцами, прилепилась к трубе, как нарост – на череп мута. Площадка располагалась невысоко – я едва миновала десяток лестничных перекладин, – и отсюда можно было разглядеть мои следы, ведущие к мачте.

Проем второй площадки оказался завален обломками. Вечер сочился сквозь нагромождения металла, когда-то, видимо, бывшие еще одним выступом. Труба здесь выгибалась внутрь, словно кто-то ударил по ней снаружи исполинским молотом. Несколько лестничных перекладин отсутствовали – я подтянулась, цепляясь одной рукой за край решетки, и выбралась на площадку сквозь проем.

Лестница уходила выше. Ветер смеялся и стонал, как полоумный, и подбадривая меня, и насмехаясь. Запах дыма стал резче – тот самый аромат, которым пропиталось поселение кочевников. И было в нем что-то еще: что-то новое, тревожное, чужое. Как будто аромат сигареты смешали с вонью гари от пожара.

Третий проем оказался значительно дальше. Я перебирала руками ступени, одну за другой, давно потеряв им счет. Провал, залитый блекнущим светом, маячил высоко наверху, невозможно высоко, безумно – казалось, я карабкаюсь на самое солнце. Погасшее, выцветшее солнце оттенка потускневшей стали.

Свинцовое небо брызнуло мне в глаза, когда я ступила на решетчатое перекрытие. В лицо дохнул ветер – ветер с ароматом жженых трав. Я сощурилась и шагнула наружу.

Выступ, зажатый меж двух стальных балок, обрывался в никуда. От ограждения остались только несколько сломанных столбиков, протыкающих воздух. С другой стороны площадка была словно оплавлена – ее край, на котором не осталось и следа ограждения, блестел гладким бугристым металлом с цветными разводами.

– Здесь прекрасный вид.

Тесла смотрел на меня снизу вверх. Он сидел, прислонившись спиной к трубе, и подошвы его ботинок касались оплавленного края. Бинокль в левой руке поблескивал тусклой окантовкой окуляров. В пальцах правой дымилась сигарета.

Я присела рядом, и он молча достал еще одну. Наклонился ко мне, и я вдохнула его запах – теплый, соленый и терпкий. Сквозь дымную завесу блеснули темно-янтарные глаза.

– Это место когда-то называлось Уманак, – его голос звучал в унисон с песнью ветра, – что на местном диалекте означает «в форме сердца». – Тесла улыбнулся, отстраняясь, и мое собственное сердце дрогнуло, сбиваясь даже с привычного рваного ритма. – Флекс рассказал.

– Где он? – Я затянулась, впуская в легкие режущий дым.

– Ушел