Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

тело. Но не идти я почему-то не могла. Меня никто не ждал, я никому и ничем не была там обязана. И все-таки плелась вперед вместо того, чтобы свернуть или вовсе остановиться.

«Разворот значит смерть», – вспомнились слова старого вождя. Вероятно, кочевниками тоже двигало что-то, чего они не могли объяснить толком даже себе, не то что пришлым. Нечто эфемерное, не осознаваемое до конца, но оттого только более сильное.

Я взглянула туда, где остался Каанаак. Базу от него отделяла гряда невысоких гор. За ними скрывался залив, за ними сейчас болотники наверняка жгли свои костры. И, возможно, совершали что-то еще – что-то, чего лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть.

Шаг, еще шаг. Колючая корочка льда осыпается со звоном.

Залив должен быть виден с вышки. Но я иду туда совсем не затем. Меня тянет не парадоксальная привлекательность жути и не загадка. Я иду, потому что не могу не идти.

К нему.

Шаг. Еще шаг. Небо обливает горы растопленным оловом. Блестят инеисто-обмерзшие стены, будто разом став металлическими.

Я буду смотреть на вещи, на которые смотреть не стоит. И совершать поступки, которые не надо совершать. Потому что не могу не. Потому что есть то, перед чем замолкает рассудок, и есть совершенно особая боль, ломающая на раз любую волю. Боль, у которой две стороны: сладкая и мучительная. Как будто из тебя заживо вытягивают позвоночник, медленно-медленно, дюйм за дюймом, и тебе и щекотно, и невыносимо… И ты чувствуешь каждым пальцем, каждой мышцей, каждой клеточкой тела, как звеняще-колючие, будто жесткая проволока, нервы выползают из плоти, оставляя зудящие кровавые следы… От малейшего слова, взгляда, даже мысли эта боль, как переполненная чаша от капли, качается, опрокидываясь на тебя. Ты знаешь, что будешь страдать в любом случае, – но, когда вы рядом, это сладкая мука.

И ты будешь делать все, чтобы боль обернулась сладкой стороной. Идти, брести, ползти, смотреть на пытки. Стирать в кровь душу и тихо, незаметно смывать слезами алый след – чтобы завтра повторить. И ждать, и жаждать, и ненавидеть каждого, кто не он… Ни за что, просто за то, что это кто-то другой.

И – себя. За то, что ты из тех, кого нельзя любить.

Однажды я, еще будучи подростком, из очередной вылазки в пустошь притащила пистолет. Это был какой-то совсем древний экземпляр, наверняка из музея. Скорее всего, его бросил за ненадобностью проходящий искатель – иначе нельзя было объяснить, откуда взялось оружие посреди развалюхи, вылизанной до идеальной пустоты. Он бросил, а я подобрала. Подобрать мог кто угодно, но именно я, со своей неугомонной жаждой исследования, оказалась первой.

Я принесла пистолет в общину. К оружию не было патронов, магазин оказался заклинившим, а предохранитель отсутствовал как данность. Однако штуковина вызвала дикий восторг у остальных воспитанников. Девчонки и пацаны таскались за мной с просьбами посмотреть, подержать и даже попробовать починить. Ничего удивительного в этом не было: примерно так мы все реагировали на любую редкую находку. Но что-то мешало мне отдать пистолет в руки любопытных. Не жадность – древняя железяка не имела ценности и досталась легко. Но я прекрасно понимала: будь на моем месте кто-нибудь другой, таскались бы за ним. Окажись огнестрельная игрушка у Коры или Зазы – про меня тут же забудут. Интересна была не я, а моя находка.

И я стала прятать пистолет от любопытных. Опасаясь, что его могут украсть, везде носила с собой. Однако запретный плод сладок – и в одну далеко не прекрасную ночь я оказалась зажатой в углу десятком злобно пыхтящих воспитанников. Пистолет быстро нашли и отобрали, не преминув заодно облапать меня даже там, где он в принципе не мог быть, а напоследок расквасили нос.

На следующее утро ко мне подошла Кси.

– Я в курсе случившегося, – спокойно сказала наставница.

Мне даже не хотелось спрашивать, кто ей сказал.

– Иди сюда. – Она отвела меня в сторону, подальше от шумной оравы детей. – Что думаешь?

Я, ожидавшая взбучки, недоумевающе захлопала глазами.

– О них что думаешь? – пояснила свой вопрос Кси. – Как относишься к их поступку?

– Ну… – Я замялась. Облекать свои чувства в слова было непривычно: нас никто не учил о таком говорить. – Им было интересно.

– Но у тебя нашлась причина не потакать их интересу, так? – Голубые глаза Кси внимательно смотрели на меня.

Я пожала плечами. Наставница, видимо, истолковала этот жест как согласие и продолжила:

– А они устроили подлянку.

Я опять пожала плечами, не понимая, куда она клонит. Отчитывать будет все-таки, что ли, просто заходит издалека?

– Ты злишься? – прямо спросила Кси. – На них.

– Нет! – От неожиданности я выпалила правду раньше, чем успела подумать, как лучше ответить.

– Зря, – ровно возразила наставница. – Стоило бы. Попробуй, тебе будет легче.

Она присела на корточки, глядя на меня снизу вверх. Крупная Кси разом стала как будто меньше, а я, теперь смотрящая на нее свысока, наоборот, словно увеличилась. Выросла.

– Они поступили гадко, и это факт. – В глазах наставницы блестело жаркое небо. – Ты имеешь право на них злиться.

– Но мне не хочется, – возразила я.

– А почему? – невозмутимо спросила Кси.

Вопрос был сложным. Наверное, самым сложным из всех, на которые мне до сих пор приходилось отвечать. Как хорошо, что на экзаменах такое не спрашивают, почему-то пришла в голову нелепая мысль. Пришла и завертелась, как гнус, еще больше мешая сосредоточиться.

– Потому что я их понимаю, – наконец удалось выдавить.

Кси несколько секунд смотрела на меня. Потом встала и похлопала по плечу.

– Ты не тварь, – сказала она непонятно. – Это редкость. К сожалению или к счастью – решай сама.

И ушла, оставив меня наедине с ворохом обрывочных мыслей.

Много позже я поняла урок Кси. Большинство людей в мире – именно твари. Эгоистичные, злобные, жадные; трусливые или агрессивные, но всегда одинаково зацикленные на себе. Они не могут думать ни о чем, кроме собственной персоны; их мир, как стеклянный шар, ограничен их «я». Но именно они захватывают, властвуют и процветают. А подобным мне остается лишь выживать.

Через несколько дней после того памятного разговора пистолет выстрелил. Шев, таскавший его тогда, получил пулю в живот. Кракер выходил парня, нещадно ругая за корявые руки: придурок пытался расклинить магазин, направив ствол на себя. Но слава «дурного оружия», приправленная изрядной дозой мистики, осталась при пистолете. Больше к нему никто даже притрагиваться не хотел.

– Карма, – подмигнула мне Кси, проходя мимо.

Вскоре пистолет исчез – думаю, наставницы разобрали его на детали или попросту зарыли где-нибудь в