Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

что огоньки свечей тут же погаснут и тьма набросится на меня. Но ничего не случилось. Пламя легко трепетало, чуть колеблемое движением воздуха, – откуда-то поддувало. Впрочем, этот сквозняк был даже приятен. От раскаленной трубы шел жар, и в комнатке царила влажная духота. Почти как в пустоши после редкого ливня.

От полузабытого ощущения сырого тепла сердце сжалось. Неужели я скучаю по пустошам? После всего, на что там насмотрелась?..

А, к черту! Все равно я туда не вернусь. Путь обратно заказан, так что нечего и думать об этом. Теперь мое место здесь, среди скал и снегов. На этом все.

Я дернула молнию на куртке. Медленно, старательно расстегнула каждую кнопку, стянула блузку. Тряпки, влажные от воды и пота, повисли на бортике импровизированной ванны.

Рука, потянувшаяся было к ремню, легла на живот. Пояс брюк привычно болтался: штаны были мне чуть велики и на талии собирались складками, но все равно между ремнем и кожей свободно проходил палец.

Я расстегнула ремень, и брюки тут же поползли вниз. Над плоским животом отчетливо выступали ребра: я уже не помнила, когда в последний раз ела досыта. Темная ямка пупка будто бы даже ввалилась глубже. Я коснулась ее ладонью. А вдруг?..

Взгляд сместился выше, туда, где кожу перечеркивал неровный бугристый шрам «адрена». Что там может быть? Только пустота… Внутри меня только она.

…Теплое дыхание над ухом. Маленькие ручонки, цепляющиеся за мои плечи. Мягкий, сладкий запах, тоненький голосок…

Я тряхнула головой. Это чужая девочка. Неважно, кто ее мать, – малышка принадлежит племени. А я просто понадобилась ненадолго. Как инструмент.

Содрав с себя остатки одежды, я забралась в бочку. Кожу защипало: соль от подсохшего пота, растворяясь в воде, лезла в недозажившие ссадины. Я съежилась в бочке, сползая так, чтобы погрузиться по шею. Щипание перешло в дергающую боль, но я просто закрыла глаза.

Джи ведь старался. Нельзя пренебречь…

Секунды уходили ломаными ударами пульса. Уходила боль, смазываясь и растворяясь, словно смытая водой вместе с потом. Но что-то не давало покоя, зудело внутри, как муха, попавшая вместо рта в сердце.

Здесь был не Тесла. Тесла предпочел смотреть на болотников, на старую вышку, на что угодно – не на меня. Он снова выбрал другое.

Холодная волна поднялась изнутри, вмиг остужая разгоряченное водой тело. Ему наплевать. Снова. «Мне не все равно», – сказал выродок. А ему… Ему – да. Он даже не хочет смотреть…

Я сжала руками край бочки. Ногти скрипнули по темному металлу. Холод внутри был злостью. Гневом. Ненавистью. Но – к кому?..

Как я могла ненавидеть его за то, что ему плевать на меня? Как вообще можно ненавидеть человека потому, что он не способен испытывать чувства к уроду? Нет. Ненавидеть нужно урода. Ведь это он виноват.

Я сдернула с бортика первую попавшуюся тряпку, швырнула в воду и с размаху впечатала в кожу, подняв тучу брызг. Нажала и с усилием провела по руке, будто хотела вместе с грязью смыть с себя свою оболочку. Рука тут же отозвалась вспышкой боли, словно я плеснула на нее кипятком. И на секунду, на какое-то неимоверно краткое мгновение перестало существовать все, кроме этой алой ошпаривающей боли.

А потом я повторила.

Я терла и терла. Плечи, ноги, грудь, даже спину, выворачивая запястье. Кожа покраснела, многочисленные белесые черточки – следы камней, ножей, ногтей и лезвий – выступили четче.

Вот так. Пусть будет чистой. Меньше риска подхватить через ссадины какое-нибудь дерьмо. Мне ни к чему трястись в лихорадке и снова превращаться в обузу.

Я встала и выпрямилась. Сквозняк дунул на кожу, и я покачнулась – меня словно бросили из огня в лед. Сердце подпрыгнуло и оборвалось, но уже спустя секунду мушки перед глазами рассеялись, и я шагнула через бортик.

Мокрое белье исходило паром у кирпичной трубы. Я натянула еще сыроватую одежду. Кожа, непривычно чистая, казалась бледнее обычного – наверное, под блеклым и низким северным солнцем весь загар пустошей слез с меня, как шелуха.

Пустоши… Место, где я родилась и где, казалось бы, должна была сдохнуть. Но судьба распорядилась иначе. Я никогда не мечтала покинуть жаркий, обглоданный палящими лучами край – потому что не верила, будто может быть жизнь где-то за его пределами. Как рыба не знает о жизни за границей своего озерца.

За городом ничего нет…

Пустоши остались позади, как остается позади вчерашний день, дурной сон или – для тех, кто в это верит, – прежнее воплощение. Жаркие баррены были моей родиной, которая, как клеймо, неизменна, какой бы она ни была.

Я застегнула брюки, плотно затянув ремень. Когда-то эта одежда защищала меня от убийственного солнца. Теперь она защищает совсем от другого.

Пальцы расправили платок, накрепко стянули узел на затылке. Проверили все застежки, оправили рукава. Вот так. Чем меньше видно – тем лучше. Тем меньше вопросов и косых взглядов.

Одежда осталась той же, и солнце – тоже. Но кажется, что вокруг иной мир и я сама – другая.

Влажное тепло, как ветер после дождя, овевало мне лоб и макушку. А я разглядывала свои руки, где впервые за вечность ногти на пальцах не были обведены черной каймой.

Джи сделал прекрасную вещь для меня.

Но уродство нельзя смыть. И даже чистое чудовище все равно останется таковым.

Глава 59

К сожалению или к счастью

Когда я наконец-то вышла из «ванной», Джи одобрительно хмыкнул. Хрономер показывал, что я проплескалась почти треть десятичного часа – непозволительно долго, если учесть, что я здесь не одна.

Впрочем, отродье по-прежнему оставался в каминном зале в одиночестве. Сидел у огня, щуря на него свои глазищи, и время от времени скармливал пламени дрова.

– Ребята на вышке, – сообщил он мне. – Хочешь, сходи. Там еще светло, следы не потеряешь.

Я кивнула. И вышла – скорее чтобы скрыться от пронзительного взгляда.

Снаружи стоял хрусткий мороз. Свежевыпавший снег подернулся тоненькой корочкой, оглушительно ломающейся при каждом шаге. Блеклые сумерки медленно растворялись в подступающей ночи.

Следы виделись четко. Двойная темная цепочка уходила вдаль, к чернеющему силуэту радиовышки. Я двинулась по этим следам, стараясь попадать подошвами в подмерзшие ямки. Ломкая корочка с шорохом осыпалась с краев, когда я убирала ногу. Под ботинками хрустели замороженные отпечатки протекторов, рассыпающиеся в снежную пыль. Еще влажные волосы холодил ветер.

Я медленно брела к вышке. После ванны или из-за голода сил не осталось совсем. Вялые ноги кое-как тащили такое же вялое