Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

– Никого, – сообщил Джи.

Но, несмотря на уверенность и острый слух выродка, ощущение чужого взгляда не переставало сверлить спину. И только усилилось, когда мы двинулись прочь, пересекая незримую черту между городом и снежной пустыней.

Я съежилась, будто пытаясь стать невидимкой. Казалось, вот-вот в лопатку вопьется дротик. Джи шел последним, прикрывая нас, но я все равно чувствовала себя мишенью. Одиноким деревом, открытым всем ветрам. Меня как будто обнажили: холод кусал кожу на спине, колол позвонки, и казалось, достаточно малейшего касания, чтобы острие прошло насквозь.

Но нас и правда никто не преследовал. Мы оставили город позади, забирая вправо, к длинной косе-полуострову с авиабазой. Усилившийся снег засыпал наши следы и скрывал Каанаак. И вскоре кругом воцарилось белое безмолвие.

Впрочем, глазеть по сторонам очень быстро стало некогда. Джи не соврал: дорога до базы была весьма условной. Ботинки то и дело соскальзывали с камней, предательски посыпанных снегом. Несколько раз нога уходила глубоко в щель между булыжниками. Ругаясь про себя, я вместе с тем радовалась, что не надо бежать – иначе дело точно закончилось бы сломанной лодыжкой.

Остальным было не легче. Даже Джи шел медленно, время от времени точно так же оказываясь в снегу, как и мы. Все-таки кое-что объединяет людей и выродков.

Флекс не стеснялся в выражениях, порой употребляя и такие, каких я до сих пор от него не слышала. Неизбежная задержка в передаче сигнала с датчиков его маски приводила к тому, что он спотыкался чаще других. Запястья и кисти рук поселенца покраснели от постоянных ледяных прикосновений. Снег забивался в варежки, и в конце концов Флекс снял их, сопроводив жест очередным изощренным ругательством.

Время шло. Я не отвлекалась на хрономер, глубоко запрятанный в натянутых друг на друга рукавах одежды. Тухлый рассвет переполз в такой же тухлый день, и сверяться с циферблатом нужды не было: какая разница, который час, если над головой одинаково серое небо. По оценкам Флекса, мы могли достичь базы к ночи, а наступление сумерек было трудно пропустить. Вместо хрономера я поглядывала на компас. Мы двигались на запад, постепенно смещаясь к северу. Еще пара часов – и наш путь совпадет с направлением компасной стрелки.

Пара часов, которые я раньше могла пройти и не заметить, теперь казались вечностью. Каждый шаг изматывал, высасывая силы, – как будто ко мне прилепилась тонна голодных пиявок. Я пыталась убедить себя, что причина в дороге. Идти по скользким камням действительно было сложно, любое движение приходилось тщательно выверять: малейшая ошибка грозила полетом лицом в валуны. Непрерывная сосредоточенность истощала, к тому же поесть мы так и не успели. Сгрызли на ходу по куску вяленой рыбы и зажевали снегом. Желудок возмущенно урчал, но тянущая боль внизу живота, которой я уже ждала и желала, к нему не присоединялась.

Я старалась об этом не думать. Отгоняла сумбурные мысли о возможной болезни и еще более сумбурные – о том, что кракер ошибся. Но они упорно лезли в голову. Старый ублюдок мог где-нибудь накосячить, сохранив мне возможность материнства. И тогда…

Лицо кракера вставало передо мной – глубоко запавшие глаза, морщинистые щеки. Взгляд садиста из-под клочковатых бровей. Этот урод любил приложиться к бутылке, и, если бы он не был единственным в общине, кто умел, как он сам выражался, «работать с девочками», его бы давно вышвырнули вон, на съедение шакалам и белой горячке. Ублюдок, к сожалению, прекрасно понимал это даже своим пропитым мозгом, поэтому не спешил готовить себе замену. Да и стоило отдать ему должное: этот усохший садист все-таки был хорош. Ни одна девчонка, прошедшая через его стол, не забеременела. Ни одна…

Но от ошибок не застрахован никто.

Упорные мысли вертелись по кругу. Испитое лицо кракера, седые пучки волос, нелепо торчащие уши… Он был охоч до женского внимания, этот вонючий стручок, но, ясное дело, девчонки предпочитали своих сверстников. Старый ублюдок, впрочем, не оставлял попыток – как откровенных, так и исподтишка, за что неоднократно был бит. Но пьяного пыла это никак не умерило.

– Давай, лапуся, тебе понравится, – пыхтел он мне в лицо кислой вонью, заступив дорогу как-то поздним вечером. – Я знаю, ты уже все извидала, ну что тебе стоит еще разок…

Пламенную речь тогда оборвал ботинок, от души вмазавший придурку по голени. Кракер оскалился, цепкие лапы ухватили меня за грудь, но уже секунду спустя старый ублюдок валялся в пыли, скуля и размазывая по лицу кровь из сломанного носа.

– Сука! – провыл он, отплевываясь. – Мелкая сука, я тебе это припомню!..

И сейчас этот давно забытый вопль снова звучал в ушах. Я не сомневалась, что урод возьмет свое, когда я окажусь на его столе, – он делал так со всеми. Все месяцы, прошедшие с той стычки до самого дня «бойни», я готовила себя к предстоящему. Сотни раз проигрывала в голове сценарий, воображая, как мое бесчувственное тело щупают грязные корявые пальцы, как вонючий рот впивается в губы, как урод расстегивает штаны… А очнувшись, постаралась забыть все, что продумывала. Я не помнила «бойню», конечно же, – ничего, кроме похотливой ухмылки кракера и терпкого запаха усыпляющей смеси, наложившегося на вонь перегара и немытого тела. И хитрого прищура блеклых глаз, встретившего меня, когда я очнулась.

Тогда я списала этот взгляд на удовлетворенность старого ублюдка. И постаралась забыть вместе со всем остальным. Но сейчас в тех тусклых глазах мне виделось торжество победителя. Он отомстил. Но только ли насилием? Ведь иногда для того, чтобы причинить боль, не нужно шевелить и пальцем – достаточно просто ничего не делать…

Пара часов прошла, а стрелка едва-едва приблизилась к нашему направлению. То есть, конечно, это мы приблизились к ней – колючка указателя всегда оставалась неподвижной, но почему-то приятнее было думать, что это именно она идет за нами, а не наоборот.

Мы шли медленнее, чем рассчитывал Флекс. Не из-за меня – тяжело было всем. Я держала темп наравне с остальными. Сердце надрывно билось о ребра, иногда замирая, и казалось, что последний отчаянный удар действительно был последним. Но чертов кусок мяса каждый раз оказывался упорным и продолжал.

Полуразрушенная радиовышка мелькала сквозь метельные полосы, будто маяк. Ее верхушка терялась в низких облаках, а рыже-белый стан протыкал туманные клочья огромной полосатой иглой. Мы держали курс на эту древнюю мачту,