Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

ему чуждых, он почему-то больше всего презрел именно это – гласящее, что бесполезных нужно бросать. Что каждый сам за себя. И причина, побуждавшая его плевать на это правило, вела на новый круг ада.

Потому что я нужна ему. Для чего-то – как обмен, как залог, как пропускной билет. Для каких-то неведомых целей. О которых он не скажет. Аяне спрошу.

Потому что иногда хочется верить в чудо вопреки всем фактам, отрицающим его. И потому, что, видимо, есть нечто страшнее прошлого и страшнее всех кругов ада. То, что способно переполнить предел боли.

Правда.

Глава 56

Если ты стал чьей-то жизнью

Выродок появился на крыльце минут через десять, когда я уже пришла в себя, – бесшумно, как умел только он. Чертова тень, которой напрасно пугаешься. Бросил на меня свой жуткий взгляд, но ничего не сказал – молча растворился в ночи, ловко проскользнув между пятнами света из окон.

Возвращаться в дом не хотелось. Непривычно чистое небо блестело сотнями звезд. Луна где-то заблудилась, и от этого ночь казалась еще темнее. Если бы не отблески рыжих огней на снегу, город утонул бы во мраке.

Холод покусывал кожу. Я посидела еще немного и со вздохом поднялась.

В комнатке было тепло и душно. Сложенный в углу очаг – такой же, как у кочевников, – едва слышно потрескивал. Низкое пламя лениво облизывало топляк. Дымоход, кое-как залатанный, справлялся со своими обязанностями еще более лениво: сквозь заткнутые тряпками дыры сочился белесый дым.

Тесла сидел у огня, тоже совсем как кочевник. Только вместо кости в зубах тлела сигарета.

Он молча подал мне баночку с мазью, так же молча поднялся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я стянула брюки. Отвратительный синяк, расплывшийся по всей ноге выше колена, уже начинал желтеть, приобретая в свете огня жутковатый оттенок. Да он, собственно, и был жутковатым – как и все это уродливое, исковерканное тело.

Баночка была наполовину пуста. От прохладного воздуха кожа покрылась пупырышками, но я не стала двигаться к огню. Чем ближе очаг – тем больше света и тем лучше видно это все.

Даже я содрогалась от омерзения, глядя на кошмарную оболочку, в которой была заточена. Что же могли думать другие…

Я схватила банку, скрутила крышку и зачерпнула горсть остро пахнущей мази. Шлепнула густую массу на бедро и с усилием начала втирать в кожу. Все старательнее и старательнее, сильнее и сильнее, до боли, до судорог, расходящихся глубоко внутри. Меньше всего мне хотелось облегчения – будь моя воля, я бы оставила все как есть, плюнула и послала к черту, ни капли ценной мази не истратила бы на себя. Но я не имела права подвести его. Он выгораживал меня, спасал и защищал. Я не хотела доставлять ему проблемы. И даже если была нужна лишь для очередной подставы – пусть так. Кто я такая, чтобы рушить его план, чтобы вставать выше его целей, выше всего человечества? Если меня хотят использовать – пусть. Ведь разве можно со мной по-другому?..

Что бы я ни думала, Тесла был прав: идти прямо сейчас не стоило. Когда утром я спросонья пошевелилась, в ногу будто вцепились клыками. Остатки сна слетели вмиг. Я сжала зубы, глотая рвущийся стон. Тс-с-с… Молчи, молчи, терпи. Не показывай. Твоя боль – только твоя, и это слабость. Молчи…

Мало-помалу отпустило. Я слезла со шкур, кутаясь в парку. За ночь огонь прогорел, угли в очаге покрылись, как снегом, слоем белесого пепла, и мороз стискивал старенький дом, запуская в него свои щупальца.

Угол, куда складывали топляк, был пуст: за ночь ушел весь запас, и того не хватило. Здесь, на краю света, так же, как в пустошах, темнота несла с собой холод, словно тот был растворен в чернильном воздухе.

Тесла уже ушел. Оставленный рюкзак тускло поблескивал волокнами кевлара. Я кое-как распутала пальцами волосы, скрутила их в пучок и выбралась на крыльцо.

Занимался рассвет, нехотя выползая сквозь комки облаков. По серо-розовым улицам двигались укутанные фигурки болотников. За ночь подсыпало снега, и на крыльце в свежем пухе отчетливо виднелись отпечатки ботинок. Знакомый рифленый след, с глубокими выемками от рисунка протектора. Из клочков туч летели лохматые снежинки, но канавки, оставленные подошвой, были ровными. Тесла ушел совсем недавно.

Я зачерпнула ладонью горсть пушистого снега и отвернулась к стене. Торопливо сдернула повязку и плеснула в лицо колюче-холодным. Растерла, царапая и обжигая кожу, размазала обеими руками тающую крупянистую влагу по щекам и поспешно натянула платок вновь. Обернулась и быстро огляделась по сторонам, будто вор. Никому не было до меня дела. Болотники сновали туда-сюда, и только дома глядели в упор темными холодными глазницами. Но я не знала, есть ли кто-то за ними. Ведь если есть – то вполне может смотреть.

Поправив повязку, я спустилась с крыльца. Оставалось еще кое-что.

Ботинки провалились в рыхлый снег, и ногу тут же свело. Я ругнулась сквозь зубы и торопливо похромала за дом – туда, где в закутке полуобрушенной мелкой хибары было устроено отхожее место.

Убедившись, что внутри никого, я прикрыла дверь и быстро стянула штаны. Скорее, для проформы – самочувствие и так сказало мне все, что было нужно.

Тряпка, много раз стиранная, оставалась чистой. На серой ткани, давно приобретшей розоватый оттенок, не было ни единого алого пятна. Хотя они должны были появиться уже много дней назад.

Я застегнула ремень и поправила куртку. Ничего. Конечно же, ничего – можно было и не проверять. Я всегда знала о приближении этого мерзкого периода по тянущему чувству внизу живота и какой-то странной рассеянной слабости. Через каждые две-три декады приходилось терпеть – и это, и боли, и влагу. Никогда не думала, что буду желать повторения…

Я вышла на улицу и побрела к берегу за топляком. Порывистый ветер кусал нос и лоб, заставлял щуриться. В желудке урчало. Но, прежде чем жрать пищу, которую нам любезно притащит Джи, стоило принести пользу.

У берега было зябко и сыро. Бесцветные волны лизали промерзлый песок, гладили камни. Я побрела вдоль кромки прибоя, высматривая обглоданные водой деревяшки – скудные дары ненасытного моря.

Случившееся – точнее, не случающееся – не шло из головы. Я не понимала, в чем дело, и это, как любая неизвестность, настораживало и тревожило. Нельзя бороться с врагом, не зная, кто он. А единственная